— Вот спасибо! — наигранно весело поблагодарил ее Мэт и взял кружку. — Но прежде чем повеселиться, я должен сам кого-нибудь повеселить, ведь я же менестрель как-никак. Мое дело — песни петь!

Он выпил пиво, отдал толстухе кружку и ударил по струнам лютни. В конце концов она же не сможет приставать к нему, если у него будут заняты руки.

— А может, музычку на потом отложим? — надула губы толстуха.

На самом деле она была еще очень и очень привлекательной женщиной. Мэт гадал, глядя на нее, почему она пустилась во все тяжкие: может, боялась, что скоро увянет, и потому торопилась пустить в ход свои прелести? Усмехаясь толстухе, Мэт взял несколько аккордов, стараясь не забывать, что стихи творят чудеса, и пытаясь припомнить песню, которая в этой связи произвела бы наименее разрушительные последствия.

Какая же еще? Конечно эта:

Толпа притихла, многие обернулись к Мэту. Кое-где еще раздавались визги и стоны, казалось, никто даже не слышит его. Но Мэт пел, помня, сколько куплетов этой песни собрал Чайлд* , и старательно их отбирал. Ему казалось, что песня соответствует обстановке. Но потом он вспомнил, что кто-то из профессоров рассказывал их группе, представительницы какой профессии носили платья с зелеными рукавами в эпоху расцвета средневековья, и здорово испугался. Оставалось только надеяться, что все сойдет. Взяв последний аккорд, Мэт отвесил публике поклон и снял колпак. Толпа захлопала в ладоши, раздались крики:

— Еще! Еще давай!

Но не успел Мэт и рта раскрыть, как его окружило множество женщин самого разного возраста. Женщины сверкали глазами и произносили фразы типа:

— А меня не хотел бы пощупать вместо своей лютни, а, менестрель?

— Может, вместе сыграем?

— А это правда, что ты поешь только про то, чего сам не можешь?

— Не советую вам кокетничать с музыкантами. Ненадежный народ, — шутливо посоветовал Мэт.

Но они хотя бы оттеснили на задний план ту матрону, которая первой попыталась обольстить его.

Вдруг послышался злобный крик, звук удара, а затем целый хор тревожных и испуганных голосов. Женщины развернулись на сто восемьдесят градусов, а у Мэта сердце ушло в пятки. Что он такого натворил своей песней про разбитые сердца в этом универсуме?

Может быть, и ничего. Та, что была причиной потасовки, преспокойно стояла в сторонке и сверкающими глазами смотрела на двух парней, обнаживших ножи. У одного из них рубаха была разорвана на груди, там синел свежий засос. У второго примерно такой же засос красовался на шее, а одежда была застегнута на все пуговицы, хотя чувствовалось, что он бы предпочел обратное.

— Злодей! Она моя! — крикнул он и прыгнул к сопернику, замахнувшись ножом.

Но ревнивый любовник нанес удар раньше, чем его соперник успел как следует защититься.

Соперник заслонился рукой и сам нанес удар, но теперь уже закрылся ревнивец, и тут они отпрыгнули в стороны.

Толпа засвистела.

Засвистела, недовольная тем, что никто из соперников не ранен.

С Мэта хватило. Он решил, что пора положить этому конец, особенно потому, что тут и там раздавались злобные выкрики, а один мужчина средних лет погнался за другим с дубинкой. Мэт взял лютню на изготовку, прицелился, извлек аккорд, и не сказать, чтобы кто-то этот аккорд услышал, немногие услышали и его голос, но, несмотря на вопли и визги, он все-таки запел:

Да, никто его не слышал, но он продолжал упрямо петь. У него мелькнула мысль, что религиозная песня могла бы привлечь в этой стране ненужное внимание, но, хотя он и пел спиричуэл, в песне не говорилось напрямую о Боге, о Спасителе, да и вообще не было никаких особых религиозных слов.