|
Вместе с тем было что-то чарующее в ее золотистом поблескивании и изяществе этой металлической полоски. — Пошел бы да поискал название в Большой медицинской энциклопедии, — подал идею Симеон. — Ты уже закончил распаковывать? — Куда там! Там еще целая груда. — Тогда иди и доканчивай. Мы скоро подойдем. — Ты не хочешь за компанию? — спросил Бойд, впервые поворачиваясь к Найлу. — Нет, он остается с нами, — решительно сказал Симеон. — Иди, заканчивай с разгрузкой. Бойд, покосившись на Найла, скорчил кислую мину. Когда он уносился по коридору, Фелим с шутливой сокрушенностью сказал: — Головушка у моего братика светлейшая, но докучать любит ужасно. Паренек вообще-то сразу пришелся Найлу по душе; глаза у того светились разумом. Симеон уже осматривал предплечье девушки. — Давай гадючью сыворотку. Фелим подал стеклянный флакончик, наполненный желтоватой жидкостью. А когда Симеон уже наполнил шприц, Найл вдруг испытал нехорошее предчувствие. — Может, для начала попробуем дозу поменьше? Симеон пожал плечами. — Ничего страшного быть не должно. А, в общем, ты прав, ни к чему понапрасну изводить сыворотку. — Он утопил плунжер, и часть жидкости стекла обратно во флакончик. Найл посмотрел сверху на лицо спящей девушки. Хорошенькая, темноволосый подросток со смугловатой кожей и полными губами. Было что-то на редкость привлекательное в ее безмятежности. Почти сам того не сознавая, Найл своим сознанием проник через лицо в ее спящий мозг. Это было равносильно погружению в море забвения, полное отсутствие бытия. Хотя через призму бесчувственности Найл продолжал сознавать свое собственное гело, стоящее сейчас у изголовья и смотрящее сверху вниз. Но свою сущность он сознавал не как всегда, а словно сталвдругноворожденным, бездумно глазеющим на мир. Одновременно с тем потусторонность смутно освещалась вспышками наличия жизни, напомгнающими слабый проблеск рассвета на горизонте. Это было спящее сознание девушки, смутное сознавание собственного тела и комнаты, в которой она лежит. Это зыбкое, едва уловимое чувство жизни стало сразу же более отчетливым, стоило Симеону ввести ей в вену иглу и утопить поршень шприца. — Ты понимаешь, — сказал Симеон, — что эта вот штуковина пускается в ход впервые за тысячу лет? От его голоса Найл чуть вздрогнул и пришел в себя. Было отрадно воссоединиться с собственюй сущностью и вновь осознать, что он — Найл, а не безымянный бесплотный фрагмент. Втроем они молча смотрели на лицо лежащей девушки, на то, как поднимаются и опадают холмики ее грудей. Примерно через минуту ее дыхание участилось, и на щеках пятнами проступил румянец. — Действует, — коротко сказал Фелим. Симеон покачал головой. — Не спеши с выводами. Когда он это сказал, Найл еще раз вошел в ум девушки. Едва это сделав, он понял: что-то не так. Сразу стало как-то неуютно, душно, вены будто жгло. Волна горячки настолько выбивала из равновесия, что Найл поспешил выйти. Девушка теперь дышала часто, как в лихорадке, и лицо Симеона постепенно приобретало озабоченное выражение. Фелим, протянув руку, осторожно поднял ей веко. Открылся мечущийся по глазу зрачок; впечатление неприятное, будто смотришь на затравленное животное. Симеон, подержав запястье девушки, качнул головой. — Ты был прав. Слава Богу, я не дал ей дозу покрупнее. — А что случилось? — Не знаю. Может взялись противоборствовать два нейротоксина. Филим вынул из аптечки еще один флакончик. — Как насчет белладонны? Симеон яростно замотал головой. — Что ты, это смерть! Атропин стимулирует сердце, а у нас пульс и так уже сто тридцать. Гиоцин бы еще куда ни шло, но я больше не хочу рисковать. — Он опустил запястье. — Думаю, все нормализуется. |
