Про ремень доберманша поверила и с явной неохотой из‑под дивана вылезла. Морда у нее при этом была пыльная, виноватая и даже немного перекошенная. Конечно, можно было бы предположить, что перекосило Чарку от обиды, но трезвомыслящая Софка считала, что скорей всего это произошло из‑за упрятанной за щеку кости, поэтому отважно полезла собаке в пасть двумя руками. Доберманша сжала челюсти и зарычала.

– Ах ты, Жучка слюнявая! – разозлилась Софка. Чарка зарычала громче.

– Софа, не зли собаку! – немедленно крикнула из кухни Вера Абрамовна. – Что за удовольствие, я не понимаю!

Софка не отвечала, занятая извлечением из пасти до‑берманши неизвестного предмета, здорово смахивающего на серебристый карандаш для век, точнее, то, что от него осталось, добрую половину собачка уже распустила в щепки, серебристыми опилками прилипшие к ее наглой слюнявой морде. «Тинка забыла, или девицы ее сумасшедшие, – догадалась Софка. – Косметика у них была блеск, это я хорошо помню. Чертова чавкалка уже схомячила почти всю красоту, хоть чуть‑чуть отбить!» Девочка с утроенной силой вцепилась в серебристую палочку, кроя угрожающе сопящую Чарку последними словами. Доберманша поняла, что проигрывает и попыталась смыться с трофеем, при этом она так взбрыкнула задними лапами, что свалила горшок с любимым фикусом Веры Абрамовны. Как собачке это удалось, Софка не поняла, керамический монстр, именовавшийся горшком, вмещал в себя как минимум центнер земли и был совершенно неподъемным. Фикус тоже был увесистым: слоновая нога метра два в высоту с пучками разноцветных листьев по всему периметру. К несчастью, это безумие природы Вера Абрамовна считала почти что чудом света и дрожала над ним, как скупой рыцарь над своими сундуками. Услышав грохот, она сразу поняла, что чудо в опасности, и бросилась в комнату, грозя Софке всеми карами земными и небесными.

– Если вы сломали мой Филисакрис, я тебя убью! Я твою поганую собаку убью! Я себя убью!

Софка покосилась на завалившийся на пол фикус, убедилась в его целостности и, поняв, что жизни семьи ничего не угрожает, продолжила борьбу за остатки импортной косметики. Ей уже удалось ухватиться за огрызок карандаша и почти выдернуть его из Чаркиных зубов, но тут на пороге, как назло, появилась Вера Абрамовна.

– И что ты хочешь от животного? – довольно спокойно начала она еще в коридоре, в глубине души надеясь, что драгоценный Филисакрис устоял. Однако, увидев заваленный фикус, разбитый горшок, груду чернозема и свою перемазанную в пыли дочь, воюющую с доберманшей, тетя Вера заголосила на всю Одессу. – Да пусть она подавиться этой дрянью, эта поганая собака! Что ты вцепилась в ее кость, будто сама ее будешь кушать? Ну как можно чему‑то уцелеть, когда таких две здоровых коровы на одну маленькую комнату и у обеих ума нет?

Тут, как всегда кстати, погас свет, и Софку, добитую упрямством доберманши, произволом энергетиков и упоминанием мамаши то ли о коровах, то ли о уме, прорвало:

– Что хочу? Жить хочу, как человек, а не вшой на военном полигоне! Чтоб фикусы твои долбанные на голову не падали, чтоб мерзота эта слюнявая не жрала, что ни попадя, чтоб вода из крана текла, когда я кран включаю, а не когда про меня водопроводчик вспомнит, чтоб свет я выключала, а не электростанция!

– А еще что хочешь? – боясь отойти от дверей, чтоб не передавить в темноте фикус, Софку и собаку, взорвалась Вера Абрамовна. – Бабушку в Америке и икру ложками? А к бабке Симе на Куяльник на все лето не желаете? Грязи понюхаешь, в палисаде кверху задницей поторчишь, сорняки подергаешь, в грязи поваляешься, водички попьешь…

– Она ж вонючая, как моя жизнь! – возмутилась Софка.