|
И что? Теперь ни бога, ни света, и я сижу в темноте с затянутым ремнем! Я так и знала, что этим кончится! Когда Семина мама писала из Канады, что отдала почти все свои сбережения за лечение мужа и учение внуков, я радовалась, что у нас все бесплатно, и не слушала Сему, когда он говорил, что бесплатный сыр – только в мышеловке. И кто был прав? Сему бесплатная медицина долечила до кладбища, мои внуки забесплатно научились только на канадских мусорщиков, и я сижу в этой стране почти на помойке. Без денег, без мужа, без внуков и без электричества, потому что мусорщик в Канаде – это лучше, чем профессор в Одессе. А внуки моих недоловленных бандюков ходят на Песох в синагогу, катают белый «мерседес», жрут черную икру ложками и имеют себе памятник на центральном кладбище… Это, что, историческая правда? Это издевательство! – Бабка решительно направилась к ванночке, потрясая кипой старых денег, документов и агитационным листком времен застоя «Все на выборы!» – Это урна? Где надо написать, что я Горцехович? И имейте в голове про проводку, или я буду писать в ЦК. Это ж невозможная жизнь! Я на Семин памятник продала бабкины сережки и осталась нищая, так что меня будут уже хоронить в бумажном кульке, на меня сережек не хватит, а эти жульники скупили полкладбища и понастроили памятников. Теперь сами к себе на могилу ходят и проверяют, чтоб чего не сперли. Да кто ж у них сопрет, когда они сами воры и есть? Уже легли бы спокойно под свой монумент и глаза честным людям не мозолили!
«Чтоб ты провалилась! – бушевала про себя Софка, с тоской осознав, что говорливая бабка свела ее, Софкин, рейтинг до нуля, а, значит, от уборки не отвертеться. – И какой дурак ей натеял про выборы?! Чтоб уж ты отвалила к своему Семе, выбирать главного по Райскому ЧК, или к внучкам в Канаду, по помойкам агитировать! Ну что, ванну с меня снимать будем, или уши развесим?» Софкино негодование было вполне обоснованно: Аль‑вертина и Иоська, добровольно взявшие на себя роль спасателей, нахально манкировали своими обязанностями, таращась на мадам Горцехович. Вера Абрамовна, досрочно уличившая дочь в симуляции, тоже проявляла преступное бездействие. – Это что, выборы королевы психушки, – раздался насмешливый голос из коридора, – или митинг в защиту прав памятников? Альвертина, не поверив своим ушам, обернулась и обнаружила среди собравшихся мадам Катарину. «О господи, – от неожиданности Альвертина выпустила из рук свой край ванночки, – ну все, спасайся, кто может! Сейчас она мне устроит за все сразу: и за Ронни, и за Алису, и за пожар, и за потоп». Хилый Оська немного подержался за ванну, понял, что помощи не предвидится, а в одиночку не справиться, и аккуратно положил ее на место, то есть на Софку. – Это когда‑то кончится? – заорала со двора соседка снизу, внося новую ноту в и без того зрелищное шоу. – Или вы заберете свою воду, или я вызываю милицию! – Деточка, куда ты тащишь урну? – не реагируя на шум, бабка Горцехович намертво вцепилась в Иоську. – Я же еще ничего не голосовала! Дайте мне, наконец, мой талон, я имею право! Мокрая и злая Софка, придавленная ванной, кое‑как села на полу. – И не забудь убрать все это безобразие, – прошипела Вера Абрамовна. – Мадам Катарина! – лицо тети Веры выражало уже полное счастье. – Как я рада Вас видеть! Мы Вас так ждали, просто ужас! Люся, убери свой штык, мы все зарежемся! Ося, Тина, Софа, вылезьте, наконец, из лужи, что за удовольствие, я не понимаю! Пока Вера Абрамовна пробиралась к Катарине, Аль‑вертина, поняв, что расплата неминуема, лихорадочно соображала, изобразить ей буйную радость от приезда родительницы или, по примеру Чарки, сделать ноги. – Что у вас здесь происходит? – с искренним интересом поинтересовалась Кэт у Веры Абрамовны, глядя на затопленную кухню, мокрую Софку, свою перепуганную дочь и рвущуюся к участию в общественной жизни мадам Горцехович. |
