Просто парящий в воздухе стальной механический контейнер, внутри которого сложнейшие биосистемы поддерживают некое подобие жизни в скудных остатках плоти. Я прекрасно осознаю, что один мой вид способен напугать простых людей вроде того же пилота или его экипажа. У меня нет даже лица, а ведь все так привыкли к лицам.
Да я и сам скучаю по нему. И по собственным ногам – тоже. Судьба оставила мне лишь одно – мой разум. Ясный, обладающий псионическими способностями опасного уровня, он служит единственной отдушиной, помогающей мне смириться с физическими увечьями. Только это и позволяет мне нести бремя долга. Только благодаря интеллектуальным способностям я веду полноценную жизнь, оставаясь на самом деле просто уродцем, заточенным в железной коробке.
А вот Молох имел собственный облик. Маску из плоти и крови, довольно привлекательную, но столь же невыразительную, как мое вместилище обтекаемой формы, выкрашенное матовой краской. Единственное искреннее выражение, какое вы могли бы увидеть на его лице, – наслаждение от очередной подлости. И я бы многое отдал, чтобы сунуть его размозженную голову в печь и навсегда сжечь эту маску.
– У нас есть имена и описания? – спросил я.
– Они у Нейла, – ответила Кара.
– Гарлон?
Боец повернулся и неторопливо направился к нам, на ходу вынимая датаслейт из кармана долгополого тренча, прошитого стальной проволокой.
Не сбиваясь с шага, Нейл включил устройство.
– Виктор Жан. Нобл Сото. Гудмен Фрелл. Биометрики, адреса, нарушения закона, история жизни. Все при нас, все учтено.
– Тогда пора заняться тем, ради чего мы и прибыли, – сказал я.
III
Темница. Место, куда можно бросить вещь или даже человека, о которых вам хотелось бы забыть. Или же, как предпочитала думать о своем положении сама Пэйшэнс, – место, где можно немного посидеть и забыть обо всем.
Темница схолума представляла собой погреб, вырытый под основанием башни и закрытый тяжелой, надежно завинчивающейся крышкой. Там не было никакого освещения и в сырой мгле шуршали крысы. Это помещение использовалось ригористами для наказания тех учеников, что позволяли себе самые серьезные нарушения внутреннего распорядка. Но вместе с тем мало где еще в Колледже юных сирот можно было насладиться неким подобием покоя и уединения.
Если судить по журналу учета, схолум стал домом для девятисот семидесяти шести юношей и девушек, многие из которых родились в пригородных трущобах. За ними присматривали тридцать два наставника – всех их нанимали в частном порядке – и сорок человек прислуги, включая дюжину бывших гвардейцев, игравших роль охраны и известных в стенах заведения как ригористы. В задачу последних и входило обеспечение порядка и дисциплины.
Обитатели башни вели аскетичный образ жизни. В здании, построенном несколько веков назад, царствовали сквозняки и сырость. Оно до сих пор не упало лишь потому, что, подобно какому-нибудь ползучему растению, опиралось на шпиль улья. Полы многочисленных этажей являли собой просто холодный оузилит. выстланный грубыми циновками. Стены же были выкрашены известковой краской, и их вечно покрывали капли конденсата. Ни на секунду не прекращающийся гул, доносившийся с нижнего этажа, говорил, что там работает котельная, но никогда тепло не поднималось по полопавшимся трубам и заржавевшим радиаторам.
Распорядок дня был предельно жестким. Ранний подъем, молитва и целый час ритуальных мероприятий перед завтраком, который подавали на рассвете. Все утро проходило в делах: ученики мыли полы, начищали посуду, помогали на кухне. После полудня начинались уроки.
Затем были обед, новые молитвы, мытье в холодной бане и занятия в церковной школе, проходящие при свете лампад.
Время от времени лучшие воспитанники удостаивались права прогуляться вместе с педагогами до ближайших районов города-улья, чтобы помочь старшим донести до схолума продукты, ткань, чернила, масло и прочее, без чего не мог существовать приют. |