— Поди, надень плащ и шляпу и садись прямо в карету, она стоит перед твоей дверью. А я пока постараюсь утешить мою милую кузину, — сказал дель Кампо своему другу, провожая его до дверей.

Возвратившись к донне Гермозе, он взял ее за руку и тихо проговорил:

— Милая Гермоза, я все угадываю и одобряю. Поверь, я употреблю все усилия, чтобы устроить ваше счастье... Ведь ты веришь этому? Да?

— Верю, — прошептала молодая женщина дрожащим от слез голосом.

— Луис любит тебя...

— Ты думаешь, что он любит меня? — с живостью спросила она.

— А ты разве сомневаешься в этом?

— Нет, но... я сомневаюсь в самой себе.

— Как так? Разве ты несчастлива этой любовью?

— И да и нет.

— Это не ответ, Гермоза.

— Я говорю то, что чувствую, Мигель.

— Стало быть, ты сама не знаешь, любишь его или нет?

— О, нет! Я люблю его больше всего на свете!

— Так в чем же дело, кузина?

— Я боюсь этой любви, Мигель.

— Почему?

— Потому что все, кого я любила, преждевременно погибли...

— Да ведь всем им пора было умирать, а Луис...

— Иди, Мигель, — со вздохом проговорила молодая Женщина. — Луис, наверное, заждался тебя...

Дон Мигель задумался. Через минуту его карета выезжала со двора, провожаемая печальным взглядом донны Гермозы.

Глава XX

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ ЧИСЛО

Вечером 24 мая 1840 года Буэнос-Айрес поднял знамя мятежа против ненавистной власти испанцев.

В описываемый нами день справлялась тридцатая годовщина этого исторического события.

Из дворца бывших испанских вице-королей, превращенного Розасом в казармы, струился ослепительный свет.

Обширные гостиные, в которых маркиза Собре-Монте когда-то давала великолепные балы и веселые вечера во время президентства и где при губернаторе Доррего затевалось столько любовных интриг и происходило столько семейных драм, — несколько лет представляли одну печальную картину разрушения, так как, кроме мышей и пауков, в них никто не жил. К этому же вечеру все гостиные были тщательно вычищены, оклеены дорогими обоями и уставлены прекрасной мебелью. Гвардейская пехота давала в них бал в честь дочери Розаса, сеньоры Мануэлы, и поэтому не поскупилась ни на какие расходы. Сам губернатор не мог присутствовать на этом балу, потому что должен был участвовать в официальном обеде, которым сэр Вальтер Спринг отмечал день рождения своей королевы.

Город был роскошно иллюминирован, и на улицах толпились массы народа, гордого воспоминанием о совершенной им тридцать лет тому назад победе, хотя в сущности он очень мало выиграл от этой победы.

Экипажи, спешившие к казармам, продвигались с большим трудом, посреди волнующегося людского моря. Одна из карет, старавшаяся проехать по краю улицы, задела за походную кондитерскую и опрокинула ее. Немедленно толпа со страшными криками окружила плотной стеной экипаж, намереваясь стащить с козел кучера, обвиняя его в том, что он, будто бы, раздавил несколько человек. Явилась полиция и начала искать «искалеченные трупы», которые, по уверению крикунов, лежали под колесами экипажа. Убедившись, что не только нет никаких трупов, но даже ни у кого не имеется ни одной царапинки, причиненной экипажем, полицейские начали, разгонять толпу, которая не подавалась ни на шаг и производила страшный шум.

— Что же ты стоишь? — крикнул повелительный голос изнутри кареты. — Поезжай вперед! Если и раздавишь кого — не беда!

— Сеньор полицейский, — говорил другой, высунувшись из окна экипажа, — кажется в действительности никто не пострадал, но вот вам деньги, раздайте их, пожалуйста, тем, которые жалуются.