<style name="Bodytext30">Вскоре и почтарь пожаловал. От Кольки весточку привез.</style>

<style name="Bodytext30">Макарыч тогда пожалел, что в грамоте не разумеет. Взял то письмо, повертел в руках. Попросил прочесть. Почтарь разорвал конверт. Лесник прищурил глаза, приготовился слушать. Поначалу головой кивал. Соглашался. Молодец, Колька! Все-то ладно у него сложилось. В весну домой обещаются отпустить. С Зойкой. Та тоже учится уже. Но вот лесник нахмурился: «Не бранись, отец, я с ребятами хочу на фронт пойти добровольцем. Согласия твоего прошу. Техникум обождет. Вернусь — закончу. Ты за меня не бойся. Ну, а если и приключится что — не ругай. У нас половина ребят заявления в военкомат написали. Жду, что скажешь. Поклон вам от меня и Зои. Ваш сын Николай».</style>

<style name="Bodytext30">— Не ругай, ежели што? Каво мине тады бранить! Сибе, дурака старова, за дозволение? Удумал тож! На хронт! Черт сопливай! Мужиком не исделалси, а туды ж под пули! Я те дам хронт! Ососок неумытай! Нешто жисть опостылила? Я те пропишу в тот, куды ты навострился. Ишь, как подъехал! Науку порешил бросить. За зря, што ль, две зимы штаны в ей тер? — ругался лесник. И, повернувшись к почтарю, попросил: — Отпиши Кольке. Я ить не ученай.</style>

<style name="Bodytext30">Тот согласился.</style>

<style name="Bodytext30">«За што ты мине огорчаишь? Неужто в твоей голове ладным думкам места не сыскалось? Зачем тибе хронт? Там мужики надобны, а ни дети неразумный. Сгинишь ни за што. На каво мине кинишь? Аль забижал тибе крепко, раз про мине позабыл? Ты у нас едина радость и утеха. Остынь, </style><style name="Bodytext30">одумайся, благословить на войну не могу. Посамовол</style><style name="Bodytext30">ьни</style><style name="Bodytext30">чаишь — дело твое, забыть такова не смогу», — диктовал лесник.</style>

<style name="Bodytext30">…Ночь показалась вечной. Словно утро никогда не просыпалось над избой лесника. Он знал: Колька не послушается. От задумки не отступит.</style>

<style name="Bodytext30">Синие, красные, желтые круги закачались перед глазами. В груди закололо. Будто кто шило воткнул. Во рту пересохло. А боль все сильнее. Словно злые мозолистые руки душу давили. Вздохнуть бы хоть разок. Но горло воздух не пропускает. «Верно, тулово ужо таво… сдохло», — подумал лесник. От этого липкий пот прошиб. А круги в глазах искрами замельтешили. Макарыч пытался позвать Марью. Но голоса нет. В ушах звон. Будто церковные колокола заутреннюю отзванивают. Да нет. Это береза. Та. Над обрывом. Цепями звенит. К себе кличет. А может, каторжники покойные к себе зовут. А звон растет. От него голова вспухла. Что тесто в горшке. «По нем гож круги. Вот они, вот. Штой-то с ним? То не круги. То пожар. Все горит. И Колька… Как ен там очутилси?»</style>

— <style name="Bodytext30">Сынок! Колюшка! — просипел Макарыч.</style>

<style name="Bodytext30">Теряя сознание, он сгреб огрубелыми руками рубашку, саваном сдавившую грудь.</style>

<style name="Bodytext30">Марья вскочила испуганно.</style>

— <style name="Bodytext30">Отец, что с тобой?</style>

<style name="Bodytext30">К груди прильнула. Бьется сердце бабье. Ошалелой птицей наружу просится.</style>

— <style name="Bodytext30">Отец! Очнись, миленький.</style>

<style name="Bodytext30">А руки дрожали, плакали руки. В бессильные кулаки сжимались.