Мотак встал. — Он в спальне наверху. Следуй за мной.

— Я должен чего-нибудь поесть для начала, — заявил Аргон. — Принеси мне немного хлеба и сыра. Я голоден. — Толстяк сел за стол во дворе. На миг Мотак остался стоять и смотреть, затем повернулся и зашагал на кухню. Он сидел и наблюдал, как Аргон уплетает широкий каравай и куски сыра и сушеного мяса, которыми можно было накормить семью из пяти человек на целый день. Еда просто-напросто исчезала на глазах, без малейшего намека на пережевывание. Наконец врач рыгнул и откинулся назад, выпутывая крошки из окладистой черной бороды. — А теперь немного вина, — промолвил он. Мотак наполнил кубок и протянул его через стол. Когда Аргон потянулся и его жирные пальцы обхватили кубок, Мотак заметил, что каждый из них украшен золотым кольцом с драгоценным камнем.

Врач выпил вино одним глотком и затем тяжело поднялся. — Вот теперь, — объявил он, — я готов.

Проследовав за Мотаком в спальню, он остановился, глядя на Пармениона при свете фонаря. Мотак стоял в дверях, наблюдая за сценой. Аргон не принес с собой ножей, и это уже было отрадно. Целитель перегнулся над кроватью и дотянулся до лба Пармениона; как только его пальцы прошлись по огненной коже, Аргон закричал и отшатнулся.

— Что с тобой такое? — спросил Мотак.

Аргон сначала не ответил, и его глаза сузились, глядя на умирающего. — Если он выживет, то изменит мир, — прошептал целитель. — Я вижу руины империи, падение народов. Лучше будет оставить его так.

— Что это такое? Говори, человек, я не могу тебя понять! — сказал Мотак, подойдя ближе к целителю.

— Так, ничего. А сейчас молчи, пока я буду его осматривать. — Несколько минут толстяк не говорил ни слова, а его руки аккуратно обследовали череп Пармениона. Затем он вышел из комнаты. Мотак последовал за ним во двор.

— У него рак, — проговорил Аргон, — в самом центре мозга.

— Как ты можешь сказать об этом, если это внутри его черепа?

— Это мой череп, — ответил Аргон, сидя за столом и вновь наполняя свой кубок. — Я проник в его голову и отыскал опухоль.

— Так он умрет? — спросил Мотак.

— Это еще не ясно — но очень вероятно. У меня есть с собой растительное лекарство, которое приостановит рост опухоли; оно изготовлено из растения сильфиум, и он должен будет отныне каждый день принимать порцию этого лекарства, на протяжении всей жизни, ибо опухоль не исчезнет. Но есть еще кое-что — и этого я обеспечить не смогу.

— Что? — спросил Мотак, когда толстяк погрузился в молчание.

— Когда ты… путешествуешь… у человека в голове — то видишь его надежды, его мечты, испытываешь его терзания. У него была любовь — женщина по имени Дерая — но ее у него отняли. Он проклинает себя за ее потерю, и он опустошен изнутри, живя только мыслями о мести. Такой род надежды может успокоить человека на какое-то время, но месть — это дитя тьмы, а во тьме нет покоя.

— Ты можешь объяснить по-простому, целитель? — спросил Мотак. — Просто скажи мне, что я должен делать?

— Я не думаю, что ты можешь что-то сделать в этом случае. Ему нужна Дерая… и он не может ее получить. Как бы там ни было, с малой толикой надежды, что это поможет — и чтобы отработать гонорар от Эпаминонда — я приготовлю первую порцию лекарства. Ты будешь смотреть, и наблюдай за мной тщательно. Чрезмерная доза сильфиума может убить — а если его будет слишком мало, то рак разрастется. Это поможет — но не думаю, что он выживет без Дераи.