— Не знаю, — признался Мотак. — Я подумал, что он к тебе неравнодушен.

От этих слов она рассмеялась. — Думаю, тебе лучше забыть о нем, — сказала она, подсаживаясь поближе и кладя руку ему на бедро. — Твои мускулы напряжены, а глаза выдают изнеможение. Это тебе нужно то, что я могу дать. — Ее рука заскользила вверх, но он перехватил ее за запястье.

— У меня нет других планов, женщина. Я заплачу тебе за услугу. Берешься за это дело?

— Ты так и не сказал, что тебе нужно, — ответила она.

Он посмотрел в ее накрашеные глаза и глубоко вздохнул. — Я хочу, чтобы ты стерла с лица охру и тени. Чтобы ты вымылась. А потом мы пойдем в дом.

— Я обойдусь тебе в двадцать драхм, — сказала она, высвободив руку.

Он залез в свой кошель и отсчитал десять драхм. — Остальные получишь, когда выполнишь задание, — проговорил он.

Часом позже, когда луна плыла высоко над городом, Мотак и жрица вошли в дом. Теперь она была в простом хитоне до пят, синяя шаль накинута на плечи. Ее лицо было умыто, и теперь Мотаку она показалась привлекательной. Он провел ее в спальню и взял за руку. — Делай всё, на что способна, женщина, — прошептал он, — ибо он очень дорог мне.

— Меня зовут Фетида, — сказала она. — Я предпочитаю, чтобы меня звали по имени, а не «женщина».

— Как скажешь, Фетида.

Он закрыл за собой дверь, и Фетида прошла к постели и позволила своему хитону и шали соскользнуть на пол. Откинув одеяло, она легла рядом с умирающим. Его тело было холодным. Рукой она пощупала пульс у него на шее; сердце еще билось, но пульс был слаб и аритмичен. Она теснее прижалась к нему, правой ногой обвивая его бедра, а рукой поглаживая грудь. Она чувствовала, как отдает ему свое тепло, но он по-прежнему не пошевелился. Ее губы коснулись его щеки, а рука скользнула вниз по телу, лаская кожу. Ее пальцы крутили его член, но ответа не было. Она нежно поцеловала его губы, касаясь их языком.

Больше она ничего сделать не могла. Фетида была утомлена за весь этот долгий день и решила одеться и потребовать оставшиеся десять драхм. Но она еще раз взглянула на бледное, осунувшееся лицо, орлиный нос и запавшие глаза. Что говорил слуга? Что Парменион потерял возлюбленную и не мог ее забыть? Ах ты дурак, подумала она. Мы все страдаем от потерянной любви. Но учимся забывать, учим себя игнорировать боль.

Что еще могла она сделать?

Положив голову на подушку, она приложила губы к его уху.

— Я люблю тебя, — прошептала она. Какой-то миг ответа не было, но затем он вздохнул — мягкий, почти беззвучный выдох. Фетида напряглась и стала тереться всем своим телом об него, пальцами лаская его чресла. — Я люблю тебя, — сказала она громче. Он застонал, и она почувствовала, как его член напрягся в ее руках.

— Иди ко мне, — позвала она. — Иди к… Дерае.

Его тело внезапно изогнулось. — Дерая?

— Я здесь, — ответила она. Он перевернулся на бок, притянул ее руками к себе и поцеловал с такой страстью, какой Фетида не встречала уже долгое время. Это почти возбудило ее. Его руки блуждали по ее телу… разыскивая… ощупывая. Она посмотрела в его глаза; они были открыты, но еще ничего не видели, и слезы текли из них.

— Мне не хватало тебя, — говорил он. — Словно у меня вырвали сердце.

Она взвалила его на себя, обхватывая его бока ногами и направляя в себя. Он скользнул в нее и замер; не было ни толчков, ни раскачиваний. Он нежно вытянул голову и поцеловал ее, его язык тончайшим шелком коснулся ее губ.