— Отступают, — ответил спартанец отрешенным голосом.

— Ты проспал пять дней. Пропустил празднества — все так отплясывали на агоре. Ты бы только видел.

Глаза Пармениона закрылись, его голос зазвучал шепотом. — Она приходила ко мне, Мотак. Преодолев смерть, она пришла ко мне. Она спасла меня на Холмах Скорби.

— Кто приходил к тебе?

— Дерая. Она была по-прежнему молода и красива. — Слезы навернулись Пармениону на глаза. — Она освободила меня, сняла боль.

Мотак усилием воли проглотил правду, слова которой застряли у него в горле. — Хорошо, — сказал он наконец. — Это хорошо. А теперь тебе пора покинуть эту постель и вдохнуть немного свежего воздуха в свои легкие. Вот, позволь я помогу тебе. — Взяв Пармениона за руку, он осторожно поставил хозяина на ноги.

Парменион покачнулся, но затем выпрямился. Мотак взял чистый белый хитон, помог Пармениону одеться и вывел его во внутренний дворик.

Небо было пасмурным, но день стоял теплый, дул свежий бриз. Мотак принес Пармениону блюдо из фиг и сушеной рыбы, и был немало удивлен, что спартанец съел всё подчистую.

В последующие дни сила возвращалась в ослабевшие члены Пармениона, Аргон дважды приходил в дом, обследовал череп спартанца и с удовлетворением замечал, что рак заснул.

Но Парменион по-прежнему не выходил из дома. Он часто спал и не интересовался происходящими в Фивах событиями. Каждый день он выпивал приготовленный Мотаком отвар, ел легкий завтрак и дремал до самого вечера. Обеспокоенный апатией Пармениона, Мотак вызвал Аргона.

— Не беспокойся, — сказал ему толстяк. — Это всё сильфиум — это также сильное снотворное средство. Но его тело приспособится к нему, и скоро этот эффект пройдет.

Все это время Эпаминонд не приходил. Мотак сказал Памрениону, что фиванец формирует новый городской совет, в который войдут другие участники мятежного заговора, в то время как воин Пелопид собрал около пятисот молодых Фиванских мужчин и готовил их к войне, которая почти наверняка скоро последует. Парменион слушал новости без малейшего оживления, не делился своим мнением и не задавал вопросов.

Спустя месяц со взятия Кадмеи, Парменион услышал приветственные возгласы на улице и послал Мотака выяснить, в чем дело. Фиванец вернулся через несколько минут. — Прибыло Афинское войско, — объявил он. — Они пришли помочь нам против спартанцев.

— По-моему, это маловероятно, — заметил Парменион. — Афиняне не в том положении, чтобы воевать со Спартой; у них мало сухопутных войск, а у Спарты есть три армии, которые подойдут к Афинам почти не встретив сопротивления. Пойди и узнай больше.

Мотак выбежал из дома довольный. Голос Пармениона звучал резко, повелительно, и Мотак почувствовал себя человеком, увидевшим первые лучи весеннего солнца после долгой зимы. У него ушло два часа, чтобы найти Эпаминонда, который возвращался с совещания в Кадмее. Фиванский лидер выглядел ослабевшим, его плечи были ссутулены, а глаза тусклы.

— Парменион спрашивает о солдатах, — сказал Мотак, двигаясь рядом с мужчиной через толпу.

— Это наемники, — ответил ему Эпаминонд. — Калепий нанял их в Афинах. Как там Парменион?

— Такой же, каким был когда-то, — сказал Мотак, и Эпаминонд просиял.

— Я вернусь с тобой. Мне необходимо поговорить с ним.

Грозный шторм бушевал над городом, когда трое мужчин уселись на скамьи в андроне, и молнии мелькали за окнами как стрелы Ареса. Эпаминонд откинулся назад, положив голову на обшитую каймой подушку и прикрыв глаза.