Почти весь день он боролся над решением проблемы, видя только один выход. Наконец, с закатом, он вернулся к дому. Ксенофонт сидел во дворе, ужиная фигами и сыром, когда Парменион предстал перед ним.

— Я прошу прощения, господин. За тот позор, что навлек на тебя. Это ужасная плата за дружбу, которую ты выказал мне.

Ксенофонт пожал плечами. — Это жизнь, Парменион. Садись и ешь. Завтра мы поедем к морю, чтобы почувствовать свежий ветер у себя на лицах.

— Когда вернемся в Спарту, — сказал Парменион, — я продам Меч Леонида. С этими деньгами я смогу жениться на Дерае.

— Мы пробудем там почти два месяца, — грустно сказал Ксенофонт, глядя в сторону. — Это даст тебе время обдумать свои планы, а Патроклиану — унять его гнев. Многое может случиться за такой срок. Возможно, слуги не проговорятся. Возможно, Нестус простит ее. Как знать? Но если ты взрослеешь, Парменион, — если ты на пути становления мужчиной, каким должен стать — то ты должен извлечь урок из этого своего опыта.

— Какой урок я должен извлечь? Не влюбляться?

— Нет, это не подвластно ни одному человеку. Но ты должен понять, что любовь опасна; она поражает разум, ослепляя нас перед суровой реальностью. Подумай о Елене и Парисе. Они оказались причиной падения Трои. Думаешь, этого им хотелось? Нет, они всего лишь были влюблены. Ты один из самых умных и прозорливых людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни, и даже ты действовал как полнейший олух. Если это то, что приносит любовь, то я благодарен, что она ускользнула от меня.

— Всё кончится хорошо, — прошептал Парменион. — Обещаю тебе.

— Это по-прежнему слова влюбленного. Разумный человек не дает обещание, которое не может выполнить. А теперь ешь, и давай не будем больше говорить об этом сегодня.

Шли недели, и Парменион все больше убеждался в правоте Ксенофонта. Тоска и любовь к Дерае никуда не ушли, но его разум прояснился, и он чувствовал глубокий стыд за то, как по-дурацки вел себя в любовных делах.

Если бы Патроклиан оскорбился сильнее, то обратился бы с этим делом к Консулу, который порекомендовал бы эфорам приговорить Пармениона к смерти. В этом вопросе рассчитывать на защиту бессмысленно — закон был особый. Любой спартанец, изнасиловавший девственницу, приговаривался к смерти от яда или от меча. Сама же Дерая была бы принесена в жертву богине смерти, Гекате.

Теперь Парменион был в состоянии оглядываться на прошлое с холодной логикой. Сказать по правде, он не мог жалеть об их любовной связи; это стало высшей точкой его жизни и освободило от страданий детских лет, изгнало печаль и злобу. Он больше не жаждал отомстить Леониду, не мечтал повести армию против спартанцев. Всё, чего он хотел теперь — это жить с Дераей и воспитывать детей их совместной любви.

Днями они с Ксенофонтом выезжали верхом в сельские районы Пелопоннеса, а когда заходило солнце, юноша бегал по холмам, наращивая силу и подавляя страсти физическими нагрузками.

Ночами он мог сидеть с афинским полководцем, обсуждая военную тактику, или политическую стратегию. Ксенофонт был глубоко разочарован в неудаче Спарты провозгласить лидерство над всей Грецией, и печально предрекал грядущие катастрофы.

— Агесилай не хочет ценить фиванцев и всячески показывает свое презрение на публике. Это недальновидно. Я люблю этого человека, но он не видит многих опасностей. Он не может забыть, что именно действия Фив отбросили его от военных успехов в Персии. Он не умеет прощать.

— И тем не менее, — вставил Парменион, — возвращение из Персии многое ему принесло.