— Ты якшаешься с плохой компанией, — сказал солдат. — Определись, на чьей ты стороне.

— Я знаю, на чьей я стороне, брат, не беспокойся.

Солдаты выбежали на улицу, а Парменион обернулся к женщине. Ее губы были ярко-красными, а ресницы выкрашены в три цвета Афродиты — красный, голубой и золотой. — Ты жрица? — спросил он.

— Нет, я пастушок, — она состроила гримасу.

— Извини. Это был дурацкий вопрос.

Шагнув вперед, она прижалась к нему. — Не извиняйся. За сорок оболов я могу сделать тебя очень счастливым. — Ее рука скользнула к нему под тунику, но он отстранил ее и вышел из лавки. Тела лежали на улице, но солдаты уже ушли.

Тем вечером он снова подумал о жрице, о ее теплой руке на его бедре. Когда луна взошла над городом, он пришел в храм, найдя ее в конце концов в маленькой комнате на втором этаже. Увидев его, она нетерпеливо улыбнулась и собралась что-то сказать, но его рука поднялась и мягко тронула ее уста.

— Не говори ничего, — холодно сказал он. — Мне нужно твое тело — не голос.

Шли месяцы, и он нанес немало визитов к молодой жрице с рыжими волосами. Но страсть его быстро изливалась, и обычно он уходил, чувствуя печаль и стыд. Как ему казалось, связь с любой женщиной была предательством той любви, что он познал с Дераей. Но неделя за неделей он возвращался к той рыжей, чье имя так и не позаботился спросить.

Денег у него убавилось, так как ставки на его бега сократились, но в начале третьего года своего пребывания в Фивах он обогнал фессалийца по имени Коранус, победителя Олимпийских Игр на средней дистанции, выигравшего у Леонида из Спарты. Ставки на Пармениона были пять к одному, и он поставил всё, что имел. Они шли ноздря в ноздрю, Парменион финишировал лишь на расстоянии вытянутой руки перед противником — да и то только потому, что тот пробежал по раскрошенному участку дорожки на последнем повороте. Это был хороший урок. Больше никогда он не поставит всё имущество на одно состязание.

Через два дня пришла новость, которой Парменион опасался вот уже почти три года. Мотак вбежал во двор. — Эпаминонда арестовали, вместе с Полисперхоном. Их забрали в Кадмею на допрос.

КНИГА ВТОРАЯ

Фивы, осень, 379 год до Н.Э.

Приказав Мотаку оставаться дома, Парменион направился в западную часть города к дому советника Калепия. Стареющий слуга провел его в маленькую комнату с тремя скамьями и попросил подождать. Через несколько минут вошел другой слуга, поклонился и провел спартанца по коридору в богато украшенный андрон, стены которого были покрыты персидскими коврами и занавесями, а пол выложен красочной мозаикой, изображавшей Геракла, убивающего Немейского Льва.

Здесь было девять скамей, расставленных по всей комнате, и двое слуг стояли рядом, держа кувшины с вином и водой, в то время как хозяин дома полулежал, внимательно читая большой свиток. Калепий поднял взор, когда вошел Парменион, и принял выражение лица человека, приятно удивленного увидеть старого друга. Парменион на эту удочку не попался; в воздухе ощущалось напряжение, а глаза Калепия выражали страх.

— Добро пожаловать в мой дом, молодой Леон, — произнес советник, отложив свиток в сторону и вставая. Он не был высокого роста, но странным образом казался представительным. Его глаза были ярко-зелеными под кустистыми бровями, а борода была тщательно завита по персидской моде. Но что придавало ему мощи, так это голос, глубокий и вибрирующий. — Чем я заслужил такую честь?

— Мы можем поговорить наедине? — спросил Парменион.

— Мы одни, — сказал Калепий, невольно выдавая свое высокородное происхождение.