Робер чувствует, что ему жарко. Очень жарко. Это происходит вдруг, невесть с чего – ведь он ничего и не делал. Сердце готово вырваться из груди. Робер встает. Подходит к двери, останавливается. Возвращается к кровати. Оглядывается по сторонам. Взгляд его задерживается на старой швейной машинке. И хотя машинка много лет стоит зачехленной, он явственно видит, как крутится блестящее колесо, слышит, как тарахтит швейная лапка, представляет, как ползет из-под нее ткань.., которую придерживают знакомые руки. Юноша отворачивается. Он знает, что сейчас непременно переведет взгляд выше и правее. Зажмурившись, он поднимает голову, а когда открывает глаза, портрет перед ним.

Кулаки сжимаются сами собой. Ногти вонзаются в ладонь. Палец до боли давит на свежую мозоль. Боль нарастает. Но если бы болела только рука! Все его существо корчится от невыносимой муки: давняя тоска, приглушенная временем, жжет его, как огнем.

Это продолжается недолго, несколько секунд: ровно столько, чтобы успеть испытать сильную боль. Лицо Робера искажается гримасой. Боль отступает.

Вот он уже у двери. Отворяет ее. Быстро, решительно входит в комнату отца, шарит по стене, в поисках выключателя. Свет от настенной лампы светильника заливает отца до самого пояса. Вся верхняя часть туловища и голова освещены неярким светом из-под четырехугольного зеленого матерчатого абажура, с углов которого свисают крупные желтые и красные бусины.

Отец шевельнулся. Робер замер в нерешительности. Шаг, другой – он уже у кровати.

– Папа! – Как странно звучит его голос. Отец и ухом не ведет. – Папа! Проснись, папа!

Отец перестает храпеть, бормочет во сне и отворачивается к стене. Рука его по-прежнему свисает с кровати. Робер берет отца за запястье и трясет, изо всех сил дергает эту безвольную руку.

– Папа, папа… Вставай… Я должен тебе объяснить… Папа!

Отец открывает глаза, отводит руку, за которую Робер только что тряс его, и приподнимается на локте. Заспанные, подернутые слезой глаза его с тупым изумлением глядят из-под насупленных бровей.

– Папа, ты должен выслушать меня. Послушай!

Отец кивает, потом рыгает так, что все его тело трясется.

– Который час? – спрашивает он.

– Не знаю.

Взгляд отца обращается к окну.

– Ты что, уходишь?

– Нет, я как раз вернулся. Еще не поздно, папа. Может, часов девять.

– Девять часов… Уже девять вечера…

Отец явно ничего не соображает. Он переводит бессмысленный взгляд с Робера на закрытое окно, потом опять плюхается на постель, закрывает глаза и бурчит:

– Да погаси ты эту лампу.

– Папа, послушай меня!

– Ты мне надоел… Как ты мне надоел! Говорю тебе… Склонившись над отцом, Робер трясет его за плечо. Тот пытается разлепить веки, но ему больно смотреть на свет.

Он бормочет:

– Ну что ты.., ко мне пристаешь.., чертов дурак…

– Папа, вставай, так нужно… Ты должен пойти со мной. Они там глупостей наделают… Это очень важно. Там ведь Кристоф, Кристоф Жирар и Серж Дюпюи… Нужно туда пойти, папа!

Раскрыв глаза, отец орет:

– Отвяжись от меня со своими приятелями, слышишь, ты? Отправляйся спать и оставь меня в покое!

Голова его вновь падает на подушку, он продолжает бормотать:

– Как ты мне надоел… Как мне все надоели… Господи, как хочется пить, ну как пить-то хочется… Принеси стакан…

Он что-то неразборчиво бормочет, отворачивается к стене, поджав ноги и уткнувшись головой в подушку.

Робер глядит на широкую спину отца, мерно вздымающуюся во сне. Вельветовые брюки папаши Пайо порваны на левом бедре, сквозь прореху виднеется белая кожа, заросшая черной шерстью.