Казалось, бог ответил на ее мысли — прямо перед ней, у самого поворота под арку, лежал сотовый телефон. Более того, в первый момент Клодин показалось, что это ее сотовый телефон — тот самый, который она потеряла!

Она быстро огляделась, нагнулась… увы, одного прикосновения к лежавшему на асфальте предмету хватило, чтобы убедиться, что это всего лишь крышка от сотового телефона той же модели, что была у нее, с разбитым экранчиком.

Отбросив обломок в сторону, Клодин вздохнула: нет, чудес не бывает…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Говорят, первый кризис в супружеской жизни наступает примерно через год после свадьбы…»

День… еще день, еще…

С Арлетт Клодин держалась вежливо, с Бруком и Перселлом — дружелюбно. Хотя с Бруком это было сложновато — мешало его повышенное самомнение, которое нет-нет — да и давало о себе знать.

Перселл же, самый старший по возрасту и самый младший в «иерархии» контрразведчиков, был милейшим человеком, спокойным и доброжелательным. За свою жизнь он дважды успел развестись, о чем упоминал с юмором, и сейчас находился в процессе поиска третьей супруги. Клодин диву давалась: что в нем не устраивало предыдущих жен? Он ведь даже работы по дому не гнушался: и посуду после ужина мыл, и в магазин ходил, когда Арлетт просила купить что-нибудь для ее очередного кулинарного шедевра.

Что касается самой француженки, то чем дольше они с Клодин общались, тем больше друг друга терпеть не могли, хотя со стороны все выглядело вполне мирно и благопристойно.

Как-то отец Клодин сказал про одну их знакомую: «Когда она говорит «Добрый день», меня тянет выглянуть в окно, проверить, действительно ли сейчас день — настолько нельзя доверять ни одному ее слову». Клодин не оставляло ощущение, что эти же слова с полным правом можно отнести и к Арлетт, что юная француженка фальшива с ног до головы — и она лишь диву давалась: неужели никто, кроме нее, этого не замечает?!

Разумеется, девчонка изо всех сил старалась выглядеть милым наивным ангелочком, но все же сволочной нрав иногда прорывался — как, например, когда рассматривая фотографию Клодин в журнале, она завистливо заметила:

— Да-а, с таким макияжем и в таких драгоценностях кто угодно будет красавицей выглядеть…

Клодин вежливо улыбнулась, сделав вид, что восприняла это как шутку, и повторила в уме придуманную специально для таких случаев мантру: «Ничего, потерпи, осталось всего восемьдесят восемь с половиной часов…». Часы она каждый раз высчитывала в уме, определив для себя номинальным сроком отбытия француженки полдень понедельника.

С Томми Арлетт флиртовала почти не скрывая — в ход шли и кокетливые взгляды из-под ресниц, и «случайные» прикосновения, и повизгивающий фальшиво-оживленный смех. Он, правда, ее флирту не подыгрывал и вообще вел себя так, словно не замечал всех этих ужимок, хотя — уж Клодин-то его хорошо знала! — не мог не заметить.

Томми, Томми…

Как-то само собой получилось, что их общение свелось к минимуму; они жили в одном доме, спали в одной постели — и почти не разговаривали, разве что на самые бытовые темы: «Тебе налить кофе?» — «Да, спасибо»; «Ну, я поехал!» — «Счастливо…»

По утрам, сразу после завтрака, вся компания, включая Арлетт, уезжала, оставляя Клодин в одиночестве. Вечером же Томми смотрел в гостиной телевизор вместе с сослуживцами и опять же с Арлетт.

Клодин, разумеется, никто не запрещал к ним присоединиться, но она предпочитала отсиживаться в библиотеке. Пару раз Томми звал ее — она отнекивалась, говорила, что лучше почитает.