Прищурился, глядя на Клодин.

— Интересно, как это ты собираешься «Бушмилс» рекламировать? По-моему, на ирландку ты совершенно не тянешь!

— При чем тут ирландки?! Я буду русалкой! — гордо выпрямилась она.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Почему-то вблизи нож куда более жуткое впечатление производит, чем пистолет…»

Сумку ей отдали. А также косметичку, носовой платок и записную книжку — вещи, в данной ситуации совершенно бесполезные. И — препроводили обратно в камеру, то есть в комнату, где она провела ночь. Проходя по галерее, Клодин заартачилась:

— Ой, мне в туалет надо!..

— Иди-иди, — подтолкнул ее в спину мужчина в зеленой куртке. На сей раз сопровождал Клодин только он — очевидно, похитители уверились в ее полной безобидности. Впихнул ее в комнату и щелкнул ключом в замке.

Не то чтобы ей так уж сильно Хотелось в уборную, но вспомнился фильм, где героиня сбежала от преследователей через окно в туалете. Подумала: а вдруг?!..

Не прошло и минуты, как в замке снова лязгнул ключ.

— Вот тебе уборная! — мужчина швырнул в комнату ржавое и мятое железное ведро. Где только он такой раритет откопал? Она уже сто лет не видела железных ведер, только пластмассовые.

Ведро Клодин пинком ноги, чтобы лишний раз не прикасаться к нему, загнала в угол, снова вывернула пальто, сложила и уселась на него, обхватив руками колени.

Ирландцы! Захватившие ее люди — ирландцы, вот что она пыталась дать понять Томми, упомянув ирландское виски. Догадается ли он?

Должен, обязан сообразить — тем более, уж он-то отлично знает, что в рекламе «Бушмилс» она снялась еще полгода назад, они тогда вместе смеялись над тем, как нелепо на фотографии смотрелась русалка с бутылкой в руке…

Хотя с другой стороны — ну, ирландцы, ну и что? Чем это ему поможет?

Почему-то не было даже особо страшно. Хотя главарь угрожал, но как-то очень уж неубедительно, простенько и побитовому это выглядело.

Нет, конечно, Клодин сказала себе: «Меня могут убить…», даже картина представилась: она — в гробу, в белом… нет, лучше в кремовом платье. Гроб внутри обит вишневым атласом; у изголовья — Томми, в черном костюме и с унылой физиономией (вот когда он пожалеет, что только о работе своей и думал!).

Только почему-то получалось, что рядом упорно мелькала лисья мордочка Арлетт, а все вместе смахивало на рекламу похоронного бюро или, особенно если добавить еще какую-нибудь «артистическую» деталь вроде летучей мыши под потолком — на кадр из фильма про вампиров.

Наверное, ей сейчас полагалось лихорадочно обдумывать какие-то способы помочь Томми, или думать о чем-то возвышенном — или, наоборот, рыдать и дрожать от страха.

Но думать о возвышенном получалось не очень. Мысли все время отвлекались на что-то постороннее — например, на фасон пресловутого кремового платья.

В окно светило солнце, было уже не так холодно, как ночью, и хотелось спать. Еще хотелось, чтобы скорее приехал Томми. Почему-то не оставляло ощущение, что стоит ему приехать — и все сразу станет на место.

Как? Неважно. Он что-нибудь придумает, обязательно придумает!

Но одно было ясно: он не привезет Арлетт. Если бы привез — это был бы не он. И не сказать полиции… нет, на это он тоже, скорее всего, не пойдет.

А вообще — зачем им, этим людям, так нужна Арлетт — семнадцатилетняя кокетливая стервочка? Настолько нужна, что они даже готовы похитить другого человека?

Наверное, затем же, зачем и контрразведке: она что-то знает — что-то, связанное с делами ее отца.