— А какого черта я должна ехать в больницу, если я хочу домой?! Что мне там делать?! Или что — чтоб тебе тут с Арлетт напоследок повольготнее было? Так и скажи! Я хоть сейчас могу чемоданы собрать! — разъяренно воззрилась на него: ну-ка, что он на это скажет?! Неужели «Да, уезжай!»?

Но Томми лишь слегка поморщился:

— Господи… далась тебе эта Арлетт… — повернулся и вышел, оставив Клодин удивленно смотреть ему вслед.

Когда через несколько минут она вышла из ванной, то увидела, что он сидит на кровати, уставившись в пол. Присев у трюмо и разбросав волосы по плечам, она принялась прядку за прядкой отжимать их нагретым полотенцем.

В зеркале, не оборачиваясь, увидела, что Томми поднял голову — и взгляд у него как у побитой собаки. Выглядело это настолько непривычно, что Клодин даже забыла, что сердится.

— Ты чего?

— Я очень боялся тебя спрашивать.

Ну да, конечно — мужчина… только одно у них на уме!

Она подозревала, что этот же вопрос — не изнасиловали ли ее — вертелся и на языке у Ришара, но он, в отличие от Томми, постеснялся его «озвучить».

— Ведь это я втравил тебя в эту историю, — угрюмо продолжал Томми. — И если бы… если бы…

— Перестань ты! Ну все же обошлось!

— Да, все обошлось… чудом… — слова упали холодными камешками, и в зеркале снова отразилась макушка опущенной головы.

Клодин подумала со смесью иронии и фатализма, что сейчас, по идее, она должна была бы биться в истерике и рыдать на плече у мужа — а вместо этого приходится утешать его.

Все же встала, подошла и легонько коснулась его.

— Ну что ты, в самом деле?!

Не вставая, Томми схватил ее и обнял, притянул к себе до боли. В следующий миг она уже лежала на кровати, придавленная его тяжелым телом; руки его сжимали ее плечи, а губы были у самого ее уха и шептали — лихорадочно, быстро, так же, как утром, когда он сшиб ее на пол и рухнул сверху:

— Клодин… господи… Милая, милая… Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Я никого и никогда не любил так, как тебя… — прерывался, чтобы цепочкой быстрых поцелуев пробежаться по щеке и уху — и снова начинал шептать: — Клодин… ты не понимаешь… Милая… Ты мне нож подарила… Ты не представляешь, что ты для меня значишь!..

И с каждым его словом, с каждым поцелуем словно трескалась, разваливаясь на куски, наросшая на душе Клодин холодная корка.

— Рыженький, — она высвободила руку и погладила его по волосам. — Рыженький мой…

— …Почему ты меня пнул, а не его? Понятно, что он хотел убрать ее подальше от типа с пистолетом, но неужели нельзя было отшвырнуть в сторону его?!

— Он от толчка мог нажать на спусковой крючок.

— А потом ко мне не подходил! Бродил там, разговаривал…

— Я же говорю — спросить боялся, — Томми пожал плечами, словно объясняя нечто само собой разумеющееся.

Впервые за эти дни они лежали обнявшись, лицом к лицу.

Сквозь щелку штор светило солнце, было непонятно, который сейчас час, и у Клодин слипались глаза. Но она не хотела в этом сознаваться — ведь тогда он вполне мог сказать: «Ну, спи!» и уйти по каким-то своим делам.

Она уже рассказала ему более-менее подробно про похищение, напоследок пожаловалась:

— Я хотела дурочкой прикинуться и от них каким-нибудь образом сбежать попытаться. И ничего не вышло… Не получается из меня героиня, да?..

— Да брось ты! В такой сложной ситуации, да еще без всякой подготовки ты очень хорошо держалась, — для пущей убедительности Томми подкрепил свои слова поцелуем.