У кого здесь лапки цепкие? Известно у кого…

Джон Дэффид Конвей, по словам друзей и родственников, взял от обоих родителей все самое лучшее: от папы — крепкое сложение и веселые голубые глаза, от мамы — вьющиеся золотистые волосы и ангельски-правильные черты лица. Но уж кто-кто, а Клодин хорошо знала, что помимо голубых глаз Даффи унаследовал от своего отца мгновенную реакцию, почти обезьянью цепкость и стремительность.

Она несколько раз видела, как Томми дрался — движения его рук и ног были настолько быстрыми, что глаз с трудом их улавливал. Неожиданные броски в сторону, обманные финты, заканчивающиеся резким разворотом и ударом с той стороны, с которой противник не ждал…

С такой же быстротой двигался и Даффи. Стоило отвлечься на миг, и он уже стремительно и ловко хватал какую-то совершенно не положенную ему вещь — будильник, вилку, пульт от телевизора или отцовский бумажник; если успевали заметить и отобрать — мгновенно переключался на другую «цель». И добро бы он просто утаскивал свою добычу — нет, он стремился в рекордные сроки разобрать ее на как можно большее количество деталей, как это было сегодня с видеокассетой.

А вчера с пластиковой бутылкой с кетчупом (когда залитый с ног до головы ярко-красным соусом ребенок предстал перед Клодин, с ней чуть инфаркт не случился)…

А позавчера утром — с ключами от машины Томми (Даффи с легкостью опытного карманника вытащил их из отцовского пиджака, когда доверчивый папа, уходя на работу, нагнулся поцеловать сынишку)…

А в воскресенье… ох, лучше даже не вспоминать!..

На кухню Томми пришел через полчаса. Клодин услышала его шаги еще из коридора.

Подошел сзади, обнял, зарылся лицом в волосы — теплый, пахнущий детским шампунем; похоже, ребенка он искупал самым простым способом: залез вместе с ним в душ.

— Ну, еще раз привет!

— Спит? — не оборачиваясь, спросила Клодин. Показалось — или и впрямь от него слегка попахивает пивом?

— Спи-ит! — протянул Томми. — А куда он денется?! — включил стоявший на полке динамик аудиомонитора — оттуда донеслось ровное и размеренное дыхание сынишки; спросил сочувственно: — Как он до кассеты-то добрался?

— Утащил толкушку для пюре — я подумала, что уж ее-то не разберешь, и вообще вещь безопасная. Пошла в ванную… буквально на пять минут, а он пока этой толкушкой взломал шкафчик в холле, — почувствовала, что вроде как оправдывается, от этого настроение испортилось еще больше.

— Ну да… понятно. Наверное, как рычагом действовал! — вместо положенного негодования в голосе Томми прозвучало чуть ли не восхищение изобретательностью сына.

Так пахнет от него пивом или нет? Клодин незаметно принюхалась.

— А чего ты так поздно опять?

— На работе задержался, — последовал ожидаемый ответ.

Ну да, конечно, у него — работа, а она так, в бирюльки играет! Хотя на самом деле зарабатывает никак не меньше его!

— …Ну а потом мы с ребятами еще в паб зашли, по кружке пива выпили, — безмятежно продолжал Томми.

В паб?! Ну правильно, куда торопиться, он же знает, что жена уже пришла домой, отпустила няню и вместо того, чтобы отдохнуть, гоняется за малолетним террористом, который — ах, какой умница! — взломал шкафчик и портит видеокассеты. Ему небось и в голову не приходит, что она тоже живой человек, что ей тоже хочется после работы и в кафе посидеть, и по магазинам пробежаться — купить себе какую-нибудь радующую сердце обновку…

И ему нет никакого дела, что миссис Соффел, их домработница, сегодня предупредила, что они с мужем переезжают в Бирмингем… и в ванной кран подтекает, хотя кое-кто, между прочим, еще на той неделе обещал починить!

От злости на глазах у Клодин выступили слезы, захотелось прямо сейчас, немедленно высказать ему все, что она думает и относительно этих его поздних возвращений, и «пабов с ребятами», и вообще — женского неравноправия.