|
Это была опасная свобода, которой она никогда не располагала в своей семье, где на руках у нее было четверо детей и где всегда царила нужда. В такие свободные часы Каролина предавалась поэтическим раздумьям и временами находила в них упоительную сладость, а временами они порождали беспричинную, смутную горечь, и тогда природа становилась ей враждебной, прогулки утомительными, а сок не приносил отдыха. Она мужественно боролась с хандрой, но приступы ее не ускользнули от зорких глаз герцога д'Алериа. Порой он замечал у Каролины синеву под глазами и слабую, вымученную улыбку. Герцог решил, что приспело время действовать, и еще старательнее начал расставлять силки. Он стал держаться с Каролиной еще внимательнее и предупредительней, а заметив, как она ему благодарна, не преминул деликатно намекнуть, что любовь тут ни при чем. Но как герцог ни ухищрялся, он напрасно терял время. Каролина была так прямодушна, что попросту не видела этих хитроумных уловок. Когда герцог расточал ей утонченные знаки внимания, она приписывала их дружескому расположению, когда же он пытался уязвить ее нарочитой холодностью, она радовалась новому доказательству того, что он питает к ней только дружбу. Самолюбие мешало герцогу распознать, что его отношения с Каролиной вступили в новую фазу. Ее доверие к нему действительно вернулось, но если бы глаза ее вдруг прозрели, она испытала бы не горе, а лишь глубокое удивление и презрительную жалость. Каждое утро герцог чаял увидеть на ее лице выражение досады или нетерпения, однако обнаруживал лишь легкую печаль и, в детском своем эгоизме считал себя тому причиной, втихомолку радовался. Но ему этого было недостаточно. «А я то считал ее пылкой! – размышлял он. – Даже в грусти ее есть какое то безразличие, и кротости в ней гораздо больше, чем огня». Но постепенно кротость эта начала пленять герцога. Ему чудились в ней неведомая доселе покорность судьбе, душевная скромность, неверие в свою привлекательность, мягкое смирение, и он был глубоко тронут. «Она прежде всего добра, – твердил он себе, – сущий ангел! Какое счастье разделить жизнь с такой женщиной, насладиться ее благодарностью и нетребовательностью. Право, она даже не понимает, что можно приносить мучения другим, только сама терзается – и как стойко!» Чем пристальнее герцог следил за своей жертвой, тем сильнее она его трогала и даже умиляла. Он поневоле признался себе, что робеет подле нее и тяготится своим жестоким замыслом. Через месяц он начал терять терпение и уверять себя, что нужно ускорить развязку, но вдруг понял, что это почти невозможно. Каролина все еще была воплощенной добродетелью, и он не мог нарушить свое обещание, ибо, проявив излишнюю поспешность, разом загубил бы все. Как то раз, придя к матери, герцог сказал: – Я только что объезжал жеребенка с вашей фермы. Очень он забавный. Ни дать ни взять вепрь, и аллюр такой же. Горячий малыш, прекрасные ноги, и в то же время спокойный. Если мадемуазель де Сен Жене любит верховую езду, она могла бы на нем кататься. – Очень люблю, – ответила Каролина. – Отец требовал, чтобы я ездила верхом, и я с радостью подчинялась ему. – Значит, вы хорошая наездница? – Нет, но я хорошо сижу в седле, и рука у меня легкая, как у всех женщин. – Как у всех женщин наездниц, потому что обычно женщины – создания нервные и хотят обуздывать лошадей точно так же, как мужчин. Но это, по моему, не в вашем характере. – Что касается людей, я боюсь вам что либо сказать. Я никогда никого не обуздывала. – Но когда нибудь вы все же попытаетесь, не правда ли? – Не думаю. – И я не думаю, – вмешалась маркиза. – Это невозможно. Каролина не хочет выходить замуж, и согласитесь, что в ее положении это более чем рассудительно. – О, конечно! – ответил герцог. – Когда нет состояния, семейная жизнь превращается в настоящий ад. |
