—     Подумай, прежде чем говорить такие слова,— сказал Ку¬дугул.— Только хан Шах-Али спасет нас от войны с Москвой. Если он будет в Казани, царь Иван не пойдет на нас.

—     Но зато мы попадем в поданные Москвы! — подал голос святейший сеит.

—     И выиграем время,— так же спокойно, как и прежде, за¬метил Муралей.

—     Нет-нет! Если сюда придет Шах-Али, он погубит всех нас.

—     Но ты, благословеннейшая, будешь нам защитой. Мы по¬просим русского государя, чтобы он повелел Шах-Али взять тебя в жены.

—     Но... трон принадлежит не мне — моему сыну! Хан Утя- мыш-Гирей...

—     Пусть пока учится править и повелевать. Его время придет.

До согласия царицы оставалось немного. Это случилось бы

совсем скоро, если б не появились два новых человека. Алим и Пакман вошли в зал незаметно и слушали, как эмиры и мурзы уговаривали царицу и святейшего сеита. И когда Сююмбике готова была сказать: «Да, я согласна», Алим подошел к трону и громко произнес:

—     Аллах велик, милостив и правдив. Он не оставил Казань в беде. Хан Давлет-Гирей шлет тебе, великая царица, часть своего сердца. Он сказал мне: «Передай звезде души моей слова привета. Скажи ей, пусть она не боится царя Ивана и смело ждет его рать. Как только войско русских выступит на Казань, я пошлю на Москву двести тысяч всадников, возьму город и потом догоню царя Ивана и разобью его рать. Царствование Утямыш-Гирея, моего племянника, над Казанью будет вечно». И еще был я у твоего отца, благословенная Сююмбике. Он обещал послать три тысячи лучших воинов. И еще встретил я нашего друга черемисского патыра Пакмана. Он обещает поднять весь

Горный край и рассеять русских в пути. Клянись в этом, Пакман!

—    Клянусь, великая царица!

Сююмбике поднялась над троном, величие снова вернулось к ней, и она твердо произнесла свои любимые слова:

—    Казань никому не будет подвластной! — и, ласково взглянув на Алима, добавила: — Совет окончен.

Через два дня к Шигалею в Свияжск прискакали послы Ка¬зани с мурзой Энбарсом во главе. В сумке везли челобитную русскому царю. В ней было сказано:

«Царю, государю всея Руси, великому князю Ивану Василье¬вичу, Кудугул-улан в головах, да Муралей-князь и вся земля Казанская, и моллы, и сеиты, и шахи, и шахзады, и молзады, и офазы, и князи, и уланы, и мурзы, и ички, дворовые и задворные казаки, и чуваша, и черемисы, и мордва, и можары, и тарханы, и весь край Казанский тебе челом бьют, чтобы ты пожаловал, гнев свой отдал, а дал бы нам Шигалея царя на царство, а Утямыш-Гирея бы царя с матерью взял себе, а полону бы русскому волю дать, а нас бы, государь, пожаловал, не имал и крымцев, и остальных, и жены их, и дети их тоже бы пожаловал — о том челом бьем».

Шигалей прочитал грамоту и пропустил послов дальше, в Москву.

Иван Васильевич, прочитав грамоту, сказал:

—    Нрав сей Сумбеки мне давно ведом. Блудница и злодей¬ка. Задушить ее вместе с волчонком — и вся недолга.

—    Позволь слово молвить, государь?

—    Говори, Адашев.—Царь советы Адашева выслушивал всегда.

—    Сумбека, государь, не блудница.

—    Выходит, я лгу?! —глаза царя потемнели злобно.

—    Не ты, а другие лгут. Любая женщина у трона подобной славы избежать не может, тем паче красивая. Вспомни матушку свою, царство ей небесное, сколько небылишных словес про нее говорено, и все зря.