—     Как ты смеешь, холоп! — в гневе закричала Соломония.

—     Не греховодничай,— спокойно произнес Шигонька,— госу¬дарево повеление сполняй.

—     Ты по его приказу бьешь меня? — надрывно спросила Со¬ломония.

—     Неужто сам бы я осмелился на такое?

—     Это правда, Саня? — Царица подошла к Саньке, положила руки на его плечи и еще раз спросила: — Это правда?

Санька со слезами на глазах махнул головой.

Плечи Соломонии опустились, она вся как-то сникла, привстав на одно колено, подняла куколь с монашеским одеянием и, воло¬ча все это по каменным плитам церкви, медленно направилась в левый притвор, как в могилу.

Вечером Саньке позволили проститься с царицей. Соломония сидела в черном одеянии на жесткой лежанке. Она стала совсем другой. Угловатое лицо, во взгляде зло, смешанное со смертель¬ной обидой. Увидев Саньку, улыбнулась, взгляд стал мягче.

—     Садись, Саня, рядом. Теперь передо мной стоять не надо, теперь я не великая княгиня.— Она взяла его за руку и усади¬ла рядом с собой.— Скажи мне, Саня, за что они меня так, а?

—     В грамоте думной боярской сказано — за бесплодность. Го¬сударству нужен наследник, а ты...

—     Злодей он, Саня, с Оленкой Глинской спутался, а меня за это постригают. Почему со мной не поговорил никто.

—     На ком-то большой грех будет, великая княгиня,— сказал Санька тихо.— Страшно.

—     И на тебе грех. Не ты ли обманом привез меня и промол¬чал дорогой?

—     Богом клянусь — не знал!

—     Коль в другом поклянешься — поверю.

—     В чем?

—     Поклянись, что тайну, которую я тебе выскажу, донесешь игумену Досифею.

—     Тому, что в монастыре у Покрова? Клянусь!

—     Дай руку,— Соломония взяла Санькину руку, распахнула рясу, оголила горку рыхлого живота и положила ладонь на теп¬лое тело. Саньку бросило в жар. Он по молодости ни разу не прикасался к сокровенным местам женского тела, а тут...

—     Слышишь, стучит?

—     Слышу,—Саньке и впрямь показалось, что в животе раз¬даются какие-то толчки.

—     Это сынок, ножками... Тяжелая я, рожать скоро буду, а меня в монастырь.

Санька резко отдернул руку, сказал:

—     Игумену... расскажу.

—     Ну теперь ступай. Прости меня, грешную, более, видно, не свидимся,— и заплакала. У Саньки тоже градом катились сле¬зы. Шагая в отведенную ему келыо, думал: «Без владыки на сие дума боярская не решилась бы. Когда государь успел с влады¬кой спеться? Когда?»

В субботу под ильин день для государя истопили баню-мыленку. Находилась она прямо во дворце почти рядом с опочиваль¬ней. В мойных сенях государь с помощью Саньки разделся и вошел в мыленку. Изразцовая печь, стоявшая в углу, с камен¬кой из полевого серого камня, раскалена чуть не докрасна. На нижней лавке четыре липовых ушата, в двух вода горячая, в двух — щелок. На верхней лавке в огромных берестяных туе¬сах— хлебный квас да ячневое пиво. Пол мыленки устлан мелко изрубленным можжевельником, на лавках и полках пучки душис¬тых трав, все это для того, чтобы в мыленке стоял приятный за¬пах. На полках — толстый слой свежего душистого сена, в перед¬нем углу — две дюжины березовых веников.