Для нее, правда, запретов больших класть было некому: брат дни н ночи во дворце, бабушка воспитывалась в приморском го¬роде Суроже и московских обычаев не признавала. Но на что воля, если сходить некуда.

Вот и сейчас до смерти хочется изведать радость катания с горки, а попробуй, выйди — опозорят. Да и то верно: Ирина на девку похожа. Ростом, правда, невысока. Русая коса ниже пояса, глаза серые с поволокой, губы яркие, словно вишенки.

На улице перемена. Боярчат няньки да мамки увели в дома, около горки появились девушки-подростки. Иринины ровесницы. Она подскочила к бабушке, указала на окна, умоляюще спросила:

—    Бабушка, я на часок?

Бабушка махнула рукой: иди. Девушка схватила шубку, пла¬ток и только хотела набросить все это на себя, увидела на дворе возок. Из него вылезла дородная игуменья Новодевичьего монас¬тыря Секлетея и направилась к ним в сени.

Ирина испуганно бросилась за печку, но было поздно. Секле¬тея, постукивая посохом, вошла в придел. Она осенила крестом прижавшуюся к стене Ирину, сказала властно:

—    Собирайся, юница, поедешь со мной.

—    Нет, нет. Не поеду! — крикнула Ирина.

—    Государева повеления ослушаться? Знамо ли?

Между игуменьей встала бабушка и, отведя посох Секлетеи в сторону, сказала:

—    Палкой напрасно не стучи. Девка не пострижена. Она без¬грешна, ей замаливать в монастыре нечего.

—    Прочь, старуха!—насупив брови, крикнула игуменья.— Здесь Москва — царев град. В иных местах можно и с разбойниками знаться, и честь свою потерять до времени, а у нас не так. Ириница детство провела в стенах нашей обители, мы перед богом за нее в ответе,— и, обратившись к Ирине, добавила:—Твоего блага ради, дочь моя, государь повелел тебя взять в нашу оби¬тель. Брат твой на государевой службе, бабка стара —одна ты безнадзорная. Долго ли до греха?

—     Но почему в монастырь? — рыдая спросила Ирина.

—     Только у нас уберечь можно душу свою. Взрастешь — от¬пустим с богом, ибо постригать тебя не велено.

—     Все равно без Сани не пойду!

—     Пойдешь! — Секлетея позвала со двора монашек, и те мол¬ча, сверкая злыми глазищами, ухватили девушку за руки и уво¬локли в возок. Бабушка тихо плакала, вытирая глаза концом платка.

Дорога к монастырю недалекая. Через полчаса Ирина вышла из возка за монастырской стеной.

В обители порядок: дорожки всюду расчищены от снега, у вхо¬да веники, чтобы отряхнуть ноги, стены густо вымазаны известкой.

Ирину провели по знакомым коридорам, переодели в грубые монашеские одежды и втолкнули в келью. Своды над кельей тя¬желые, оконце света пропускает мало, дух спертый, затхлый. Ирина упала на жесткую лежанку и безутешно залилась слезами.

Идет время. Зима чем дальше, тем жесточее. Особенно люто¬вала стужа от рождества до крещения. Мороз был настолько’ велик, что гонцы замерзали в своих кибитках, на дорогах к Мос¬кве погибло много отар скота вместе с погонщиками. Плохо при¬ходилось деревьям: уж на что рябина и калина стойки к холо¬дам, и то вымерзли начисто, а о плодовых и говорить нечего.