|
– А чё, они тоже ржавеют? – влезает в разговор любопытный Хал. – Порох разлагается при контакте с воздухом. Поэтому на всех коробках с патронами написано – я уже наизусть выучил: «срок хранения охотничьих патронов для гладкоствольного оружия – восемнадцать месяцев, охотничьих для нарезного – десять лет на складах в заводской герметичной упаковке и два года в негерметичной». Понял? Но это охотничьи, гражданские патроны. Армейские, наверное, не так. Семен вон сказал, что у цинка запаянного гарантийный срок хранения – пятьдесят лет. Только где их взять, цинки эти? У вас в Казани военных частей-то не осталось… – Да есть, есть, блин! – едва не подпрыгивает от возбуждения Хал. – Я знаю… – Баню надо сделать, – неожиданно говорит Бабай. – Воды натаскать, нагреть, ребятишек помыть, и самим тоже… Головы брить надо, а то вши заведутся. Хал осекается, непонимающе смотрит на Бабая, а Ник вдруг понимает: сам он, Никита Проскурин, и Хал, и Эн – все они воспринимают происходящее, несмотря на весь его невозможный ужас, всё же как приключение, страшное, жуткое, но приключение, а вот для Бабая это беда. Большая, настоящая беда. И он действительно решает вопросы по мере их поступления. Оружие, лигры, медведи – это все где-то далеко, а сейчас главное: еда, одежда. Не зря Бабай на второй же день собрал всех, кого смог и отправил потрошить ЦУМовские склады. Теперь пришла очередь гигиены. Нику становится стыдно, но отступать он не любит и поэтому упрямо нагибает голову: – Ну, ладно, профессор прав: лигры там, тайгоны эти, их мало. Может, сюда и не придут. А медведи? Волки? Собаки дикие? – Не зови беду по имени, – сурово сверкает глазами Анна Петровна. Ник разводит руками. Вновь наступает тишина. Общинники затихают, даже дети перестают переговариваться. – Ого-го! – неожиданно гремит на весь Цирк чей-то сильный голос. – Встречай, Родина, героев! – Семен с мужиками пришел! – обрадовано вскакивает с ящика Анна Петровна. – Вернулись! Из прохода, ведущего на арену, выходят усталые, но донельзя довольные рыбаки. Они сгибаются под тяжестью мешков, многие дополнительно несут в руках вырезанные из ивовых ветвей куканы, унизанные рыбой. Топорщатся во все стороны антенны удочек и спиннингов, волочатся по полу мокрые капроновые сети. – Уф! – тяжело выдыхает Семен, опускаясь возле Бабая прямо на пол. – Ну и рыбалка… С утра как закинули – так до темна и таскали. Рыбы там – во! И он грязной ладонью рубит себя по красной от свежего загара шее. Остальные рыбаки, подойдя, располагаются вокруг костра. У всех у них усталые, но счастливые глаза, лица, как и у Семена, сильно загорели. Анна Петровна уже суетится возле «кухни», поднимая свою поварскую команду. – Кушать, мальчики? Мяса вам оставили, свининки… – Да мы там, на реке… – вяло отзывается кто-то. – Рыбки пожарили. – Попить бы горяченького и в люлю, – поддерживают его остальные. – Докладываю. – Семен смотрит снизу вверх на Бабая. – Волга действительно вся ушла под правый берег, узкая стала. Течение сильное. Утром сразу две сетки поставили – вечером еле вытащили – потом поднялись выше по течению, малька наловили в заводи для живца. Резинки закинули, спиннинги – и пошло! Судаки – по три килограмма, жерех метровый, стерлядь берет, сом, щука, окунь, горбатый, под кило. Вот это рыбалка, я понимаю! – Я всю жизнь рыбалю, но никогда такого не видел, – поддерживает своего бригадира один из рыбаков. – Ух ты! – восхщается Ник, сам неравнодушный к рыбалке. – Здорово! – Алла берса note 16 , – спокойно говорит Бабай. |
