Весть о присутствии двух групп властей предержащих, казалось, довольно быстро распространилась по мятежной толпе. Те, что продолжали драку на земле, поднимались, делая вид, будто случайно упали. Некоторые личности с краев спешили растаять в темноте. В одно мгновение воздух, насыщенный проклятиями и стонами, палками и летающим хлебом (а может, и летающей рыбой), опустел. Даже дикий перезвон церковных колоколов притих, пока не замер вовсе, издав последний пронзительный звук. Затем обе компании сопровождающих двинулись, как по команде, прямо в середину стремительно растворяющейся массы. Мрачного вида парень с алебардой прошел около меня.

– Пойдем! – прошипел кто то мне на ухо.

Это был Вильям Сэдлер. Он потянул меня за камзол.

– А как же…

Но Сьюзен Констант и старая кормилица уже исчезли.

Я следовал за Сэдлером, который поспешно устремился в противоположном направлении, прочь от Корнмаркет и вниз по улице, известной как Саутгейт. Мы были не одиноки. Другие фигуры изо всех сил старались слиться с окружавшим их мраком. Из моего небольшого опыта знакомства с лондонским дурным поведением мне известно, что нужно делать, когда сталкиваешься с представителями закона, несущими большие палки. Вы берете ноги в руки. Власти, вероятно, не станут разбираться в том, кого они осыпают ударами, и на их стороне – вся сила закона. В данном случае было целых две силы закона, город и университет, а посему шансы быть битым удваивались.

Мы шли не больше нескольких секунд, как вдруг колокола снова зазвонили. На этот раз вместо взволнованного перезвона, созывавшего школяров и горожан драться на Корнмаркет, мы услышали ровный, настойчивый звук.

– Вечерний звон,  – сказал Вильям Сэдлер.

Я позволил ему вести себя. Что знал я об Оксфорде и его особенных обычаях? Может, здесь любого, пойманного на улице после того, как прозвонил вечерний звон, вешают, топят и четвертуют бульдоги, а может, погребают заживо под тысячами книг.

Мы свернули налево в боковые ворота и очутились на большой открытой площади, окруженной сплошной линией домов. Меня удивил шум бегущей воды, слышный, несмотря на колокол, но потом я разглядел мерцание фонтана в центре. Я решил, что это колледж Вильяма Сэдлера. И он вроде бы подтвердил эту догадку, уверенно пробираясь по темному четырехугольнику, где только в паре окон на дальней стороне изредка вспыхивал свет; все здесь казалось тихим и спокойным после беспорядков в Карфаксе. На фасаде здания, вдоль которого мы шли, чернели проходы, казавшиеся моему взбудораженному воображению отверстиями в пещерах. Сэдлер остановился у третьего или четвертого из них.

– Сюда, – сказал он.

– Куда «сюда»?

– В Крайст Черч, бывший Кардинальский колледж, а в свое время – и колледж Короля Генриха Восьмого. Моя комната на третьем этаже.

Мы ощупью поднялись по темной лестнице. Я стоял, пока он возился с ключом. Затем постоял еще немного, когда он вошел в комнату, нашел привычной рукой трутницу и зажег несколько свечей. Это были хорошие свечи, не какие нибудь сальные. В комнате было тепло от огня, дремавшего в очаге.

– Входите, мастер Ревилл.

– Николас. Ник для друзей.

Вильям указал на скамейку с дальней стороны стола, заваленного книгами. Я сел и огляделся. Стены были украшены панелями. В углу стояла кровать с пуховыми перинами. И здесь жил всего один человек. Должным образом обставленная, хорошо освещенная и отапливаемая комната отнюдь не походила на келью.