Я попытался рассмеяться, хотя не очень усердно. Что то в манере студента – какое то надменное самодовольство – приводило меня в бешенство. Я поражался, что Сара Констант в нем нашла.

– Господин Давенант очень разгорячился, – сказал Сэдлер, – позвал несколько своих друзей и соседей и подучил одного из них пойти и зазвонить в колокол у Святого Мартина. Он влиятельный человек в Оксфорде, говорят, положил глаз на шапку мэра. Когда мы попытались мирно уйти, на нас навалились добрые граждане Оксфорда. Ну, к этому времени, конечно, подоспели и наши, ну и – вы видели, что было дальше.

Лично я жалел, что госпожа Рут не нашла для его головы чего нибудь потяжелее, чем сушеная рыба. Все же вы не можете быть гостем человека, пить его вино и громко выражать подобные мысли. К тому же, должен признаться, Вильям Сэдлер занимал меня. Насколько он был типичным студентом университета? Мои представления о возвышенной, самоотверженной природе академической жизни быстро превращались в прах.

– Вы не боитесь последствий?

– Это же была не настоящая битва, Николас. Никого не убили, как в старые дни. Просто потасовка, где дрались хлебами и рыбами. Разногласие между городом и университетом из за какого то пролитого вина. В любом случае, даже если бы и грозили неприятности, их всегда можно… ну, вы знаете.

Он потер большой и указательный пальцы друг о друга. К прочим обвинениям, которые я мысленно предъявлял Вильяму Сэдлеру, – высокомерию, отсутствию уважения к старшим, пьянству и склонности к бесчинствам – я добавил обвинение в стяжательстве. Я чувствовал себя старше своих лет.

Не получая особого удовольствия от его общества, я хотел было встать и уйти. Рука Сэдлера протянулась через стол и сжала мое запястье. В раздражении я стряхнул ее.

– Куда вы собрались?

– Обратно в таверну.

– На улицах еще небезопасно. Бульдоги все еще шныряют вокруг. Кроме того, вы не допили.

– Мне не хочется пить.

– Тут вас научат пьянству.

На сей раз я не смог сдержать полуулыбку, узнав строчку (это говорит Гамлет Горацио в пьесе Шекспира). Подкрепляя слова действием, Сэдлер вынул из буфета бутылку и налил себе еще.

– Да, – сказал он, – нас, может, и не поощряют смотреть пьесы, но эта была здесь популярна. Каждый студент ощущает себя принцем Гамлетом, покидающим Виттенберг, полным томной меланхолии.

– Я думал, вам, студентам, запрещено посещать театр.

– Запрет, который почетнее нарушать, чем выполнять.

– И все таки, вам разрешают ставить собственные пьесы?

– Актерство может быть по случаю развлечением для джентльмена, но если оно становится постоянным средством заработка себе на пропитание, на него смотрят с презрением. Что пользы в нем? Какой цели оно служит?

Я не мог сказать, было ли это собственное мнение Вильяма Сэдлера, или же он просто передавал, в слегка насмешливой манере, точку зрения университетских властей. В любом случае такой взгляд был довольно обычен.

– Какой цели оно служит? – повторил я. – Что ж, насколько я понимаю, здесь мы для того, чтобы перевязать ваши раны. Я имею в виду – в связи со свадьбой.

– Ах, это, – протянул он. – Сказать по правде, Николас, сейчас нет такой уж большой вражды между семействами Сэдлеров и Константов. Вся эта затея с постановкой «Ромео и Джульетты» – в основном идея доктора Ферна. Он не может бороться с искушением увидеть препятствия там, где их нет, и вмешаться. И я, стало быть, Ромео? Ха!

– Простите меня, если я делаю поспешный вывод, – сказал я, не особенно заботясь, делал я поспешный вывод или нет, – но я думал, это был союз по любви, заключаемый наперекор всему.