Я зашагал к Карфаксу, откуда свернул к «Золотому кресту». Следов побоища, что бушевало на этом месте едва ли час назад, почти не осталось. Несколько бездельников на улице да что то мягкое под ногами. Я подумал о бессознательной неприязни между студентами и горожанами. Все они были как сухое дерево и постоянно искали искру, чтобы разгореться. Пьеса все не выходила у меня из головы, поэтому я не мог не вспомнить ненависть между Монтекки и Капулетти, так глубоко пустившую корни в каждой семье, что ни одна, ни другая не знала – или не хотела знать, – из за чего вообще все началось.

Я вернулся в таверну и нашел своих товарищей в бодром расположении духа. Никто из них не принимал участия в стычке на Корнмаркет, но многие из них, как и я, наблюдали за ней. Хотя бы раз в народных волнениях не могли упрекнуть ни одного актера. Некоторое оживление вызвало то, что студенты университета оказались так похожи на лондонских подмастерьев – то есть оказались так склонны к бесчинствам. Нам обыкновенно доставляет удовольствие узнать, что те, у кого есть мозги, способны вести себя так же глупо, как те, у кого их нет. А иногда даже и глупее, словно преследуют этим некую цель. Я ошибался, думая, что пришел со свежими новостями о том, как начались именно эти беспорядки (то есть с историей Вильяма Сэдлера о кислом вине и кабатчике), так как ходило уже по меньшей мере с полдюжины различных версий.

Уже засыпая после этого насыщенного событиями дня, я вспомнил о разговоре со Сьюзен Констант. Может, я нарочно изгнал ее странную просьбу из памяти, понимая, что мало чем могу помочь ей. Даже если она права в своих подозрениях, что ее кузину Сару медленно убивают ядом, как мог я указать пальцем на отравителя? Я пожалел о том, что согласился, хотя и не без колебаний, на ее просьбу.

На следующее утро я стал свидетелем странной сцены, которую привожу здесь только из за того, что из нее вышло.

Утро было прекрасное. Как бабочка на солнце, я расправлял свои крылья за пределами двора таверны «Золотой крест» – что то в городе Оксфорде удивительно располагает к праздношатанию, – как вдруг мой слух наполнили крики и визг неподалеку. Источником этого шума была женщина, стоявшая возле повозки у входа в «Таверну», слева от меня. С задника повозки на грязную дорогу вывалился деревянный ящик, и, хотя он выглядел неповрежденным, этого незначительного случая было достаточно, чтобы женщина с бранью напустилась на возчика.

Я узнал возчика по его лошади, измочаленной пегой кляче.

Это был несчастный Джон Хоби, переехавший госпожу Рут на дороге на Хедингтон и которому крепко досталось за свою неуклюжесть. Этот специалист по оскорблению женщин, сидел на козлах, жалкий и униженный. Я узнал его также по наросту, висевшему у него на шее. Хотя, строго говоря, он находился выше женщины, что устраивала ему разнос, он казался ниже ее, если вы понимаете, что я имею в виду.

Женщину я тоже узнал. Это была Джейн Давенант, похожая на цыганку жена владельца «Таверны». Та, что была известна всякому в Оксфорде и играла в веревочку, если верить конюху Киту Кайту. Та, что, возможно, наставляла рога своему мужу, если верить жесту Вильяма Сэдлера. Такие женщины всегда интересны, даже если они неприятны на вид, – таково было мое житейское рассуждение, – а госпожа Давенант не была неприятна.

Она, казалось, не заботилась о том, что ее тирады привлекают внимание всех в этой части Корнмаркет, бездельников, подобных мне, лавочников и студентов. Она, возможно, даже наслаждалась этим, потому что грозила Джону Хоби своими узловатыми пальцами и качала своей прекрасной темноволосой головой с почти театральной выразительностью. Сумбурный поток оскорблений, что изливался на возчика, удивил меня тем, что такая женщина, как Джейн Давенант, может ругаться как базарная баба, но, возможно, это было частью ее разнообразного обаяния.