— Не беспокойся, бабушка. О маме очень хорошо заботятся. Kapp Мемориал — замечательный госпиталь.

— Но ведь она ушла от нас, — произнесла Эвелин с такой безнадежностью в голосе, что Анна чуть не расплакалась от неожиданности.

— Нет, бабушка, нет. Ей сейчас лучше.

— Лучше, говоришь? А доктора твердят, наверное, что надежд никаких?

— Они просто обследуют ее. Госпиталь очень, очень хороший.

— Если бы я только могла добраться к вам.

— Даже и не думай об этом. Через некоторое время, я думаю, она должна начать ходить. Уверена в этом.

— Я чувствую себя совершенно бесполезной, — в величественном голосе послышалось раздражение. — Это чертово разрушающееся тело. Как я ненавижу его. Я просто не в силах буду приехать, Анна, как бы мне ни хотелось. Я не могу вам помочь. Через два дня я сама отправляюсь в больницу.

— О черт, — выпалила Анна. — Почему, бабушка?

— Чтобы из меня вырезали еще чуть-чуть этой дряни, — коротко ответила Эвелин.

— Еще одна операция?

— Да. Я не говорила об этом Кейт. Не хотела ее беспокоить.

Анна закрыла глаза. Какая глупость. Знай она заранее, никогда не позвонила бы бабушке. Теперь Эвелин ложится на операцию с мыслями о своей приемной дочери, а не о себе.

— О Господи. Прости меня.

— Не извиняйся. Это не твоя вина, дитя мое.

— Снова кишечник?

— Не важно. Беспокоиться не о чем.

— Может быть, мама придет в себя к твоему возвращению.

— Да. Может быть, может быть, — в голосе Эвелин не прозвучало ни одной даже притворной ноты надежды.

— А в какую больницу кладут тебя?

— Ньюкасл дженерал. В отделение женской хирургии. Я дам тебе телефон. Анна, подожди, не вешай трубку.

«Как всегда, не говорит мне правду, насколько она больна, — подумала Анна, — а успокаивает, что ни о чем беспокоиться не надо. Но это — третья операция в течение последних пяти лет».

Эвелин продиктовала номер телефона, Анна записала его:

— Когда я смогу позвонить?

— В пятницу утром. Если не разрешат поговорить, то хотя бы передадут твои слова.

— Бабушка, пожалуйста, слышишь, пожалуйста, постарайся не волноваться из-за мамы. У тебя и своих переживаний предостаточно.

— Как и у тебя, дитя мое, — в голосе старой леди послышалась какая-то безнадежная усталость.

Попрощавшись и повесив трубку, Анна еще долго продолжала сидеть у телефона, почти физически ощущая, как неожиданно свалившаяся на нее ответственность пригибает ее своей тяжестью к земле. Жизнь Анны в Америке была такой легкой и свободной: снятые квартиры, машины напрокат, совсем немного собственности, которая почти вся укладывалась в дорожный чемодан, да кредитные карточки. Прибавить сюда несколько любовных историй без каких-либо серьезных обязательств обеих сторон — вот ее прошлое. Критическое состояние матери заставляет ее изменить свою жизнь до неузнаваемости, и прежде всего — повзрослеть.

Когда Анна переступила порог палаты, две медсестры в белых халатах стояли у постели матери. Она увидела, что мать отключили от аппарата с кислородом и никаких трубок около рта не было. И хотя голову покрывала белая повязка, вид больной был теперь не такой пугающий. Конечно, она все равно выглядела очень хрупкой в окружении всех этих приборов.

Сестры занимались больной. Анна сидела у постели, пока они отсасывали жидкость изо рта и носа, закапывали какое-то лекарство в неподвижные глаза матери и заменяли сумку катетера.