Анна хотела обратить внимание Филиппа на эти фотографии. Но он еще не отошел от первой витрины, внимательно вглядываясь в лицо каждого эсэсовца.

Она прикоснулась к нему и тут же почувствовала его напряжение. Скулы лица были сведены, взгляд — очень жесткий.

— Пойдем, Филипп, дорогой. На сегодня хватит.

Но Филипп еще какое-то время смотрел на фотографии, а затем повернулся к Анне. Его глаза испугали ее.

— Что тебя так разозлило?

— То, что эти выродки еще выдают себя за солдат.

Анна почувствовала, что теперь не она, а он нуждается в поддержке. Что-то ужасное было в самой атмосфере этого места.

— Пойдем, — настойчиво повторила Анна.

Они двинулись к выходу и вышли на пустынную сельскую дорогу, ведущую назад к железнодорожному полотну.

Старуха на перроне показала им кратчайший путь через лес, а сейчас они оказались на другой дороге. Покидая мемориал, они заметили самодельные доски с надписями на латышском языке, прикрепленные к колючей проволоке. Смысл слов не был понятен Анне, но изображение свастики все объясняло.

— Не могу в это поверить, — сказала она в ужасе, поворачиваясь к Филиппу. И он как-то странно смотрел на все эти самодельные вывески. Горькая ирония сквозила в его улыбке.

— Ну и ну, — только и произнес он еле слышно.

Анна переводила в недоумении взгляд от одной вывески к другой, рассматривая все эти черепа и скрещенные кости.

Увиденное поразило ее даже больше, чем то, что хранилось в витринах музея. То, что должно было остаться навсегда в прошлом, вдруг ожило.

— Мне просто трудно поверить. Кто способен был сделать это? Кто?

— Обычные, с виду нормальные люди.

— Бешеные псы, ты хочешь сказать. Неужели те, кто написал это, заходили внутрь музея?

— Конечно. Они заходили туда, чтобы посмеяться.

— Уведи меня отсюда, Филипп, я хочу домой.

Когда они добрались до отеля, Филипп заставил ее съесть ленч и выпить два стакана чаю. В Милан они должны были улететь на следующий день, поэтому Филипп проводил Анну в номер и уложил в постель. Она легла не раздеваясь, чувствуя, что голова идет кругом. Безымянные могилы.

Фотографии эсэсовцев — злые лица и дубовые листья на лацканах.

Глаза. Полные отчаяния глаза заключенного, которые смотрят через плечо прямо на Анну.

Самодельные надписи на латышском языке, украшенные свастикой.

Сон подкрался незаметно: Анне просто показалось, будто она сорвалась с утеса и упала в темную бездну.

Разбудили ее обычные городские звуки: звон трамваев, гудки автомобилей, шум дождя. Пробуждение не избавило Анну от кошмаров: тени прошлого по-прежнему владели ее мыслями.

Она поняла, что наступил вечер. Дотянувшись до выключателя, зажгла лампу на тумбочке у постели. Она была одна в комнате. Филипп оставил записку на ночном столике. Анна сразу же узнала его четкий почерк: «Ушел прогуляться. Вернусь в 19.00». Анна взглянула на часы. Уже 18.45. Она встала и отдернула занавески. Падал снег, все мостовые были мокрыми, и свет окон отражался в них. Трамвай, казалось, плыл, а не шел по рельсам. Где же, интересно, он прогуливается?

Раздевшись, Анна приняла душ. Когда минут через десять она вытиралась махровым полотенцем — одно из проявлений местной роскоши, — услышала, что Филипп входит в комнату.

Его плащ, джинсы и зимние сапоги промокли насквозь, будто он прошел не одну милю под дождем. С темных волос Филиппа стекала вода. Выглядел он очень усталым.

— И где это ты пропадал? — спросила Анна, целуя любимого.

— Просто прогуливался.

— По такой-то погоде?

— Хотелось проветрить мозги.