Эвелин взяла обе руки Катарины без особой нежности. Она начала пристально изучать ладони.

— О дорогая, — произнесла женщина с легким отвращением.

Катарине вдруг стало очень стыдно за свои мозоли и грязные ногти. Она отдернула руки и быстро спрятала их за спиной.

Тогда Эвелин коснулась спутанных черных волос девушки.

— И с этим тоже следует что-то сделать. А то ты выглядишь как цыганка.

Затем она принялась рассматривать школьную форму, изрядно помявшуюся во время путешествия.

— Следует также сделать необходимые покупки. Но все это потом. — Эвелин открыла портсигар и постучала сигаретой по металлической крышке. — Новая жизнь, Кейт, новая жизнь, — произнесла она, выпуская изо рта душистый табачный дым. — Тебе следует сразу же примириться с этим. Чем скорей ты представишь себе свою перспективу, тем будет лучше и боли будет меньше. С Италией покончено. И с Катариной Киприани тоже. Отныне ты Кейт Годболд, и здесь твой дом.

Катарина вдруг почувствовала физическую и душевную усталость от всего пережитого и увиденного. Она, конечно, не знала, какой прием ее ждет, но такое откровенно оценочное отношение словно подкосило ее. Слезы подступили к глазам, а руки судорожно сжали мятую юбку.

— Вы не можете изменить меня.

— Ну, не надо претензий. Ты всего лишь девочка.

— Я человек!

— А кто с этим спорит? Кажется, ты слегка смущена. Но ведь здесь ты оказалась только ради себя самой?

— Вы в этом уверены?

Взгляд Эвелин стал еще пристальнее.

— Надеюсь, мы не начнем с ссоры? — Холодный тон, с которым это было произнесено, говорил о многом. — Что задело тебя?

«Да все! — захотелось вдруг выкрикнуть Катарине. — Все, начиная с отъезда из Италии и включая последние слова». Но девушка нашла в себе силы промолчать.

— Пойми, Кейт, ты входишь в новый мир, а значит, нужно сменить свою поступь. За месяц ты привыкнешь к Лондону, а потом мы уедем на север. В начале весны ты вновь начнешь ходить в школу.

— Зачем вы вызвали меня сюда?

— Какой замечательный вопрос! — рассмеялась вдруг Эвелин. — А что, лучше было бы, если бы твои родственники отправили тебя на фабрику?

— Я к этому была готова.

— С твоими-то способностями? Каждый день по восемь часов стоять возле какой-нибудь дурацкой машины и видеть, как скучно проходит жизнь?

— Работы я никогда не боялась.

— Но ты была рождена не для этого. Это дом твоего отца. Ты знаешь Библию, Кейт? Вспомни Книгу Руфи.

— Да, я помню ее.

— «Но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом». Отныне эти слова должны стать твоей философией, Кейт. Я не против твоего католичества. Поступай как хочешь, я уверена — это дело совести каждого. Но во всем другом тебе следует измениться, нравится тебе это или нет. Думаю, тебе интересно узнать, где сейчас находится твой отец. Он в парламенте. А точнее — в палате общин. Вернется только днем. Ты знаешь, как он выглядит?

— Он никогда не присылал мне фотографий.

— Подойди сюда, Кейт.

— Я не Кейт.

Эвелин взяла со стола фотографию в рамке и протянула девушке:

— На — возьми.

В тяжелой серебряной оправе был поясной портрет молодого человека в военной форме.

— Это твой отец. Снимок сделан незадолго до того, как он попал в плен, а затем встретился с твоей матерью.