Катарина без особого интереса взглянула на фото. Эвелин несколько минут хранила молчание. Затем продолжила:

— О твоем существовании я ничего не знала до тех пор, пока твои родственники не написали нам. Это было для меня потрясением.

— Он ничего вам не рассказывал?

— Нет.

И Катарина уловила в голосе женщины такую знакомую ей самой ненависть.

— Наверно, он просто забыл, — заключила девушка.

Эвелин слегка улыбнулась:

— Нет, твой английский положительно хорош. Я имею в виду не слова и предложения, а то особое умение говорить одно, а думать другое. Весьма трудная задача для каждого, кто изучает иностранный язык. — Эвелин с силой затушила сигарету в пепельнице. — Пойми меня правильно: я не собираюсь оправдывать твоего отца. Сомневаюсь, что это вообще мне по силам. Но он твой отец. Если у тебя есть вопросы, то задай их ему сама.

— Вы вытащили меня сюда, чтобы наказать своего мужа?

Катарина поняла, что попала точно в яблочко: лицо Эвелин покрылось вдруг красными пятнами. Ей пришла на ум фраза из какой-то книги — об английской розе. Именно розу напомнила сейчас ей Эвелин, но розу с очень острыми шипами.

— Что это? Дерзость?

— Нет. Просто вопрос. Вы, а не мой отец вытащили меня сюда, но я до сих пор не знаю зачем.

Эвелин перевела дыхание.

— Ты дочь Дэвида, стало быть, вполне могла унаследовать и его ум. Ты ездишь верхом?

— Что?

— На лошади ты когда-нибудь ездила?

— Нет.

Эвелин нетерпеливо взмахнула рукой.

— А теперь миссис Дейвис покажет твою комнату.

Это означало, что разговор окончен. Горничная уже стояла у двери.

Катарина тут же начала произносить заученные слова вежливости и благодарности:

— У меня в чемодане есть бумаги для вас.

— Миссис Дейвис принесет их мне позднее.

Плотная миссис Дейвис ждала девушку за дверью с бесстрастным выражением лица. Прижав к груди фотографию в серебряной рамке, Катарина позволила бесчувственной мумии в фартуке проводить себя в отведенную комнату.

Каждый день восстанавливал его силы, двигаться становилось все легче и легче. Джозеф мог уже помогать Тане в домашних делах, и от движений тело наполнялось жизненной энергией. Он начал прибавлять в весе, и одежда с чужого плеча уже не висела на нем мешком. Мозг также постепенно включался в работу, и тогда Джозеф стал задавать вопросы о лагере.

— Все ушли, — коротко сообщила Татьяна. — Бараки заколотили и ничего не оставили после себя, даже колючую проволоку сняли. Почти вся деревня ушла вместе с ними, осталось совсем немного наших в этой дыре. Я бы и сама ушла. Но…

— А заключенные?

— Говорили, что часть отпустили по хрущевской амнистии. Около семидесяти человек исчезли. А ночью потом беспрерывно стреляли. Я тогда плакала все время. Потом не выдержала и побежала смотреть: не спасся ли кто-нибудь. Вот так я тебя и нашла, лежащего в снегу как бревно, всего в крови и заледеневшего. Поначалу я подумала, что мне показалось — ведь перед этим пришлось водки выпить, — неожиданно Таня засмущалась. — А ты мне всегда нравился. Ты знал это, да? Знал?

— Знал, — невольно соврал Джозеф.

— Это судьба тебя уберегла. Понимаешь, одного из всех. Судьба.

— Да, судьба, — вновь согласился он.

— Ты ведь был самым красивым.

— А что, ты и сейчас так считаешь?

Таня взяла руку Джозефа.