Тут же на столе, на газете, лежали порезанная селедка, головка лука, вареная картошка и банка килек в томате. У дяди Бори все по-простому, без выкрутасов. Это особенно нравилось Сашке. И в душу не лезет, не копается в ней, как другие взрослые. И не осуждает ни за что. Легко с ним. А еще он как-то по пьяни обещал подарить Сашке здоровенный тесак с костяной ручкой и широким лезвием с желобком. Называл его финским клинком.

– Это ведь я, Шурка, из-за него подсел. Пырнул одного козла. Шесть лет торчал. А ножик этот менты не нашли, – хвалился дядя Боря, любовно поглаживая тесак. – Я его в подвале спрятал. А сказал, в реке утопил. Они, мудаки, поверили.

Хмелея, Сашка вертел в руках нож. Уж больно ручка у него удобная, сама в ладонь просится. А сталь – хоть гвозди руби.

А дядя Боря пристает:

– Давай, Шурка, еще по чуть-чуть.

По чуть-чуть можно. Сашка не против, хоть в башке уже что-то не то творится и спать хочется.

И щедрая душа дядя Боря налил еще стакан водки.

Сашка еще подумал: «И чем я так дяде Боре понравился? Во дворе его все боятся. Рецидивистом называют. А ко мне он хорошо относится».

– Пей, Шурка.

Сашка выпил, и вдруг повело его. Понеслось все куда-то в сторону из-под ног. Упал бы с табуретки, да дядя Боря поддержал его.

– Иди, полежи маленько, Шура, – сказал он. И голос звучал как-то ласково. Так с Сашкой никто никогда и не разговаривал.

Дядя Боря помог добраться до койки.

– Полежи, Шура. А я рядышком с тобой посижу.

Сашка закрыл глаза, почувствовав, как кровать и он вместе с ней бешено кружится в вихре. Не свалиться бы. И он заснул.

Сколько проспал, не помнил. Проснулся оттого, что почувствовал: кто-то копошится над ним. Открыл глаза.

Он лежит уже на животе, лицом в подушку и без брюк, с голой задницей. Он хотел повернуться на спину, но дядя Боря вцепился ему в шею, сунув лицом в подушку так, что Сашка чуть не задохнулся.

– Погоди, Шура. Лежи так и не дергайся, а то придушу, – а у самого голос тихий, дрожащий.

– Не хочу я так лежать. Отпусти меня, – закричал Сашка, повернул голову.

Дядя Боря, совсем голый, навалился на него, со стола с блюдечка взял пальцем сливочного масла и свой член намазал. Потом обтер палец об Сашкину задницу.

– Ты чего? Совсем, что ли?.. Отпусти меня. Не хочу я, – закричал Сашка.

А дядя Боря трясется весь. Прислонился своим членом к Сашкиной заднице.

– А ты, Шура, покричи. Покричи, коль хотца, – и, вдруг схватившись обеими руками за задницу, раздвинул ее.

Сашка и вскрикнуть не успел, как почувствовал дяди Борин член в своей заднице. Заерзал, задергался, но разве вырвешься от взрослого мужика. Вцепился он своими ручищами, а боль такая, сил нет терпеть. И стонет, как старый бык, ерзая на Сашке.

Сашка закричал от страха, а дядя Боря своей лапищей, провонявшей селедкой, ему рот закрывает.

– Молчи, пацан. Приколю!

И Сашка замолчал. Только заплакал. Было больно, и стыдно, и обидно. Ничего он не может сделать с этим уродом. И некому за него заступиться.

«Вот, значит, для чего он меня водкой накачал. Жопа моя ему приглянулась», – думал плача, с нетерпением ожидая, когда все это закончится.

Когда дядя Боря сполз с него и растянулся на постели, Сашка вскочил, надел брюки, ботинки.

Дядя Боря лежал с довольной улыбкой, его пьяные глаза закрывались.

– Ты ко мне завтра приходи. Я еще водочки куплю. Выпьем. И смотри, не говори никому. Тебя же пацаны запозорят. Понял? – пролепетал он и замолчал.