— Сакура ненавидела Норие, — сказала я после долгой паузы. — Она могла сочинить что угодно, лишь бы унизить ее.

— Извините, — донеслось из глубокого кресла в дальнем углу.

— И вообще, если ваша мать жива, почему она скрывается?

— Нас было двое с Нацуми, и мы были далеко не подарок. Может быть, она просто устала?

— Я уверена, что дело не в этом. Достаточно взглянуть на ее счастливое лицо, — кивнула я на фотографию. — Она любила вас обоих.

Говоря это, я вспомнила маленьких монстров Лили Брэйтуэйт. Она тоже их любит, хотя эти трое могут свести с ума и терпеливого буддийского монаха. Не думаю, что маленькие Такео с Нацуми были хоть немногим лучше. Но эта женщина на фотографии — Рейко Каяма — не похожа на капризное деревце, способное сломаться от порыва ветра. Весеннего ветра, швыряющего девушек на камни.

— А что, если... — глуховатым голосом продолжал Такео. — Если, узнав о чувствах отца к Норие, мама решила просто исчезнуть? Развестись ей бы все равно не разрешили. Подумаешь, любовница, они были и у дедушки, не говоря уже о прадедушке. В семье Каяма это не считается пороком.

— Но разве никто не видел ее тела? Ведь это единственное доказательство, позволяющее считать ее мертвой.

— Коронер и свидетели могли быть подкуплены. Кто угодно мог быть похоронен вместо моей матери.

Как же ему хотелось, чтобы это было правдой. Одержимый призраками, он был так трогателен, что я не могла найти слов, чтобы продолжать разговор.

— Ну хорошо, допустим, — сказала я, собравшись с силами. — Допустим, она посылала все эти зловещие письма, чтобы отравить тете существование. Наказать ее за свои страдания. Но при чем тут я? И при чем тут вы?

— Она не хочет, чтобы история повторилась, — еле слышно произнес Такео.

— Еще чего не хватало. Ваш отец видел меня однажды — согнувшуюся в приступе рвоты посреди выставочного зала. Вряд ли это зрелище вдохновило его настолько, чтобы он пригласил меня пообедать.

— Дело не в отце, — засопел Такео в своем глубоком кресле. — Это не он рискует повторить пройденное.

— А кто же, черт возьми? — Эти японские экивоки уже начинали меня утомлять. Я подошла к окну и отвернулась от Такео. Он выбрался из кресла, сделал несколько шагов и оказался у меня за спиной. Я почувствовала его дыхание на своем затылке.

— Вы, вероятно, думаете, что я гей. Люблю цветочки и все такое...

— Ничего я не думаю. Я вполне в состоянии отличить, — ответила я довольно резко, но не потому, что сердилась на него. Я сердилась на себя, на свое задрожавшее и завилявшее хвостиком эго. На себя, тающую, как мартовский лед, под его неровным дыханием. Но это было еще не все. Он осторожно взял меня за плечи и провел ладонями по моим голым рукам. Электрические мурашки наперегонки побежали по моей коже.

— Это было непросто. Я вырос в башне из слоновой кости, запертый там с отцом, не желавшим со мной разговаривать, с сестрой, у которой на уме только винтажные платья, и с кандидатками на роль моей мачехи, сменяющими одна другую и покидающими дом, давясь разочарованием. Вы стали первой настоящей гостьей в этой башне. И вы так молоды...

— Можно подумать, вы не молоды... — попыталась вставить я, обуреваемая смущением.

— Вы были единственной, кто мне не кланялся. И не кокетничал. И кто выглядел чудесно в старых платьях своей матери, не снисходя до приевшейся всем Шанели.

— Я не кланялась вам, потому что приняла за мальчика на побегушках. А потом было уже поздно что-то исправлять. К тому же вы явно не питали ко мне симпатии, так что кокетничать не было никакого смысла, — пробормотала я, поеживаясь от гуляющего у меня под кожей электричества.

— Ты мне нравишься, Рей.