И повернувшись, что было сил бросился прочь, отчаянно размахивая своими сумками, пакетами и сетками!..

И хоть, по уверениям незнакомца, лишил он зрения целый народ, сам при том остался слеп... Не признал он в незнакомце того мессию, о котором его предупреждали...

Вернее, не за того принял!

И не оттуда...

А жаль...

И кончаются тем же, чем кончается жизнь...

Так думал Мишель, шагая пред часовым.

— Направо!

— Налево!

— Вниз!..

Он уже был здесь, уже ходил, уже сидел в камере средь обреченных офицеров и уже стоял пред стенкой, не на Лубянке, в ином месте, ну да это все равно. Он прошел весь тот путь почти до самого конца и теперь шел сызнова...

— Стой!

— К стене лицом!..

— Заходи!..

За дверью не оказалось мешков с песком — был просторный кабинет, полный народа — в кожанках, гимнастерках, гражданском платье. Средь них Мишель разглядел сидящего полубоком на подоконнике Председателя ВЧК Дзержинского. Все о чем-то громко спорили.

— Можно войти? — гаркнул конвоир, хоть уже был внутри.

— А... господин Фирфанцев? — заметил Мишеля Дзержинский. — Заходите, заходите.

Вслед Мишелю сунулся было конвоир, но был остановлен окриком:

— Вы можете быть свободны.

— Но как же так, товарищ Дзержинский, мне надобно при нем состоять, а ну как он на вас кинется ал и руки на себя наложит, а мне через то под трибунал?

— Не кинется... Вы ведь не станете ни на кого кидаться? — усмехнулся Председатель ВЧК. — А коли кинется, мы уж как-нибудь с ним справимся. Вон нас тут сколько.

Все засмеялись.

Недовольный конвоир вышел, прикрыв за собой дверь.

— Тише, товарищи! — крикнул Дзержинский. — Тише!.. Предлагаю послушать товарища Фирфанцева, он только что прибыл из Ревеля.

Мишель встал посреди кабинета, как на лобное место.

— Ну же, говорите!

Мишель рассказал все то, что рассказывал ранее.

Присутствующие загудели.

— Ну, что на это скажете, товарищ Красин?.. Леонид Борисович — где вы там? — обратился Дзержинский к мужчине совсем не «товарищеского» вида — интеллигентному, с седой бородкой клинышком.

Все взоры обратились в его сторону.

Но Красин при том ничуть не смутился.

— Скажу, что ничего нового не услышал, — что у нас воруют, так это всяк знает. Конечно, воруют — как без того!..

Все опять загалдели.

— Только, позвольте вас спросить, — повысил голос Красин, — когда на Руси не воровали? Вспомните хоть того же Карамзина! Народ расейский всегда, испокон веков, был подвержен двум порокам — пьянству и воровству, отчего пил горькую и тащил что ни попадя у соседа и в особенности у государства, почитая сии ценности ничьими, тащил — да тут же вновь в трактире пропивал! Вот и эти тащат и пьют!

— Так надо их за это судить и расстрелять!

— Расстрелять можно и после, но только оттого другие воровать не перестанут! Поставим новых, так они тоже понесут, да поболе прежних, потому как голоднее! Лучше эти — от них хоть ясно, чего теперь ждать.

— Да ведь это потворство ворам и саботажникам! — грозно выкрикнул кто-то.

— Какие они воры — так, тащат по мелочи. Коли бы они были истинными ворами, так разве бы мы что узнали? — резонно возразил Красин.

— Верно он говорит!..

— Иные бы — все и разом украли и сами сбежали, ищи их после! А эти воруют — почти не таясь! Вот и товарищ Фирфанцев это подтверждает.