— Пошел, пошел!

А ведь он не по-русски крикнул — по-немецки! — понял вдруг Карл.

Быстро побежал возок — теперь не догнать! Встали Карл с Яковом, дышат тяжело.

— Кто ж то был? — спрашивает Яков. — Или разбойники лесные?

— Может, и разбойники, коли по облику и одеже их судить, да только отчего они тогда промеж себя по-немецки говорили? — отвечает Карл.

— Вы знаете их, батюшка?

— Того, что стрелял, — не знаю, а другого, хошь он лицо свое в воротник прятал, я, кажись, признал, то — ювелир саксонский по фамилии Гольдман, у которого я камни для Рентереи покупал.

— Верно ли, батюшка?

— Может, и нет, а может, и так!..

Бежит возок по тропке, меж деревьев петляя.

— Отчего ж вы не убили его? — хмурится недовольно герр Гольдман.

— Хотел, да не смог, — отвечает Фридрих Леммер, коня по бокам кнутом охаживая. — Видно, Бог его хранит, коль другому пуля его досталась.

— Так да не так, у вас ведь второй пистоль имелся, чего ж вы в него сызнова не палили?

— А коли бы промахнулся? — возражает Фридрих. — Да хоть бы и попал, третьего-то заряда у меня не было, а в возке два места всего! Пусть бы я Карла убил, что нам с того толку, коли бы мой человек при том жив остался да под пытками против нас показал? Болтаться нам тогда на дыбе!

А ведь верно, свой в разбойном деле стократ опасней чужого! Прав Фридрих, что, Карла пощадив, в ивана стрелял. Стрелял — да убил!

Катится возок, скрипит под полозьями снег, кругом лес заиндевелый... Да только не до красот тем, кто под пологом медвежьим спрятался, сидят, молчат насупленно, гадают — а ну как кто из воинства Фридрихова жив остался, али Карл их признал, да ведь тогда беды не оберешься... И что теперь им делать, как себя спасти?..

А и верно — как?

Эшелон вновь встал на запасном пути.

Из теплушек в окна и в раскрытые двери повысовывались коротко стриженные головы, закрутились во все стороны.

— Эй! Чаво встали-то?

— А хто его знает — то ли пара нету, то ли пропущаем кого!

— Неужто опять на весь день застрянем?

— А ты куды спешишь — небось успеешь еще башку под пулю подставить. Каб моя воля, я бы подле каждого забора по неделе стоял да через то век бы ехал — чай не к теще на блины собрались, чтоб торопиться!

— Ага, а наши покуда Варшаву возьмут?

— Ну и возьмут...

— Чего, парень, небось жалеешь, что всех паненок допреж тебя разберут? — хохотнул кто-то. — И то — девки польские, они справные да сладкие!

— А ну... ррр-разговорчики!

Затихли все.

— Товарищ командир, можно хошь на путя сойти ноги размять?

— Я те сойду! Ершов!

— Я!

— А ну сбегай на станцию, разузнай, чего там. Да разведай, где воду для коней взять.

— Ага — я счас, я мигом!

Соскочил, побежал...

— Да вы-то куда — Валериан Христофорович?!

Валериан Христофорович тоже было высунулся из вагона, озираясь по сторонам, но ничего путного не увидел.

— Ну и станции ныне стали — ни ресторации приличной, ни даже буфета! Тьфу!.. При государе-императоре такого безобразия на железной дороге не было!

— Тише, Валериан Христофорович, а ну как ваши речи услышат — ведь контрреволюцию припишут — греха не оберешься, — предостерег Мишель.

Но унять Валериана Христофоровича было мудрено.