Да другие не позабыли — защелкали затворами.

— Милостивые государи господа товарищи, — сбиваясь от волнения на старорежимный тон, забормотал не на шутку испугавшийся Валериан Христофорович. — Ну нельзя же так, ей-богу, ведь одно дело делаем, пролетарское!

Но его никто не слушал.

— А ну — выходь на двор! — скомандовал рябой Паше-кочегару.

— Чего? — обиделся Паша-кочегар. — Ты в кого целишь, блоха водяная, шип рыбы-ската те под хвост, да ядом медузы его облить, да сверх того морским ежом припечатать и пластырь подвести, чтоб на веки вечные законопатить!..

Красноармейцы аж целиться перестали, таких речей заслушавшись. Да вот только рябой, весь от злобы краснея пуще рака, вскинул винтовку. А ведь и выпалит!

— Да что ж это делается? — запричитал, хоть ничего еще не было, Валериан Христофорович.

— А ну... отставить! — зычно скомандовал Мишель. Командирские нотки заставили было солдат подчиниться, отчего они даже опустили винтовки. Но рябой отчаянно закричал:

— Бей их, ребяты, — беляки они, контра!

И первым, выставив винтовку, бросился на Пашу-кочегара, желая поддеть того на штык.

Но матрос, отбив кулачищем винтовку так, что она в дальний угол с грохотом отлетела, ухватил врага за грудки и, мотнув, будто пушинку, отшвырнул к стене. Рябой впечатался в штукатурку, жалобно ойкнул и сполз на пол, свернувшись калачиком.

Другие красноармейцы, видя сей оборот, уставили в Пашу-кочегара винтовки, да уж не пугая, а всерьез!

Надобно было что-то немедля делать! Мишель кинулся вперед, отбивая к полу ближнюю винтовку, да только та была не одна!

Сей момент должен был грянуть залп!

Да только вдруг раздался неожиданный иерихонский глас, кой возвестил почти что конец света:

— А ну — стоять! ЧК!.. Все арестованы! К стенке!..

То Валериан Христофорович, воздев вверх наподобие шашки врученный Мишелю мандат, орал страшное для всех слово.

Красноармейцы оглянулись.

— Мы из Москвы посланы сюда Дзержинским, — предупредил Валериан Христофорович. — Кто не подчинится, будет расстрелян лично мною на месте как контра и приспешник мировой буржуазии!

Уверенный тон, но пуще мандат с синими печатями и имя Дзержинского возымели нужное действие — солдаты попятились к выходу. Но Валериан Христофорович, войдя в роль, хоть до того испугался чуть не до полусмерти, уже кричал:

— Назад!.. Фамилии!.. Какого подразделения?!. Кто зачинщик?.. Стройсь!.. Расстрелять всех!..

Мишель только диву давался, как старый сыщик смог найти столь верный тон и подходящие к случаю слова!

Красноармейцы гурьбой, толкая друг друга, ломились в дверь. И уже очнувшийся рябой быстро полз на четвереньках вон.

— Как же вы вовремя, однако! — похвалил Мишель Валериана Христофоровича. — Да как верно!

— Сие, сударь, происходит от изучения человечьей психологии и обширного опыта общения с большевиками, — похвастал старый сыщик.

Поляки, выглядывая из угла, заискивающе улыбались и кивали головами.

— Выходите, не бойтесь, никто вас не тронет, — заверил их Мишель.

Но поляки не стронулись с места, уважительно глядя на Валериана Христофоровича, которого приняли за самого здесь главного.

— Да ступайте уж! — махнул рукой тот.

Поляки, все так же улыбаясь и кланяясь, вышли. Но спустя минуту вернулись, неся что-то в руках:

— Это вам, пан!

Протянули Валериану Христофоровичу массивный золотой перстень:

— Возьмите, пан!

— Ну уж это, ей-богу, лишнее, — смутился старый сыщик.