Красноармейцы шестой кавбригады, поймавшие трех заросших, до невозможности грязных «польских крестьян», отконвоировали их в штаб.

— Мы работники Чрезвычайной Экспертной комиссии, откомандированные на Западный фронт из Москвы, — представился Мишель, хоть не было при нем никаких документов.

— А чего ж с той стороны пришли, да притом ляхами вырядились? — подозрительно спросили в особотделе.

— Видите ли, товарищи, мы такие же, как вы, преданные пролетариату и революции бойцы, а переоделись, дабы сбежать из польского плена, — пытался объясниться Валериан Христофорович. Но его не слушали.

— А чего тогда делали на передовой?

— Да говорят же вам, требуху вам в глотку, якорь — в печенку, что свои мы! — рявкнул Паша-кочегар.

И верно, так ругаться могли лишь свои.

— Коли этого вам мало, — сказал Мишель, — справьтесь относительно нас в ЧК. Моя фамилия Фирфанцев...

Всю обратную дорогу Мишель молчал, думая о чем-то своем.

— Вы что ж, милостивый государь, кукситесь, да ведь мы живы остались! — тормошил его Валериан Христофорович.

— Живы, — кивал Мишель, — да ведь какой ценой?..

И, уже подъезжая к самой Москве, сказал:

— Я буду вынужден доложить рапортом об обстоятельствах побега.

— Неужто про все скажете? — ахнул Валериан Христофорович.

— Так точно — про все, — кивнул Мишель.

Паша-кочегар резанул по нему глазами.

— Да зачем же так, голубчик, да ведь чего было, того уж не воротить, остались живы и ладно. Ведь война, — запричитал Валериан Христофорович. — Ведь не по своей воле мы туда попали... Да кабы не та одежда с едой, мы в теперь вряд ли живы были.

— Наверное, — согласился Мишель. — Но смолчать было бы подлостью.

— Чистеньким остаться желаешь, господин хороший? — сказал вдруг матрос.

Мишель вспыхнул:

— Я ничуть не хочу обелять себя или перекладывать вину на других, отчего прошу считать, что побег замыслил я и относительно одежды и еды приказ тоже отдал я, за что сам, коли придется, и отвечу!

И хоть было Мишелю за те слова невыносимо стыдно — ведь понимал он, что матросу жизнью обязан, — но для себя все уже решил.

— Эх! Глупы вы, ей-богу, хоть и благородие! — покачал головой Паша-кочегар, — Творите, чего сами не ведаете! Но коли так, коли вам удержу нет — пишите чего хотите, да только после не жалуйтесь!..

На том и порешили.

А ведь прав оказался кочегар — зря Мишель правды искал, а как нашел — так уж не возрадовался!..

— Ну и вляпался же ты, парень! По самое не хочу!

Погодите, он, кажется, это уже слышал! Причем не так давно...

— Такой заслуженный человек, а ты его — ножичком.

И это было!

А вот то, что было дальше, того раньше не было! Потому что разговор пошел иной.

— Вот эти отпечатки пальцев были сняты с рукояти ножа, которым был убит потерпевший.

Отпечатки ваших пальцев!

Вот эти — с ручки входной двери...

Эти — со спинки кресла, на котором сидел убитый...

Эти — со стола...

Со стакана...

С тарелки...

С другой...

С третьей...

С вилки.

С еще одной...

И еще другой...

Запираться было бессмысленно.

Хоть Мишель-Герхард фон Штольц запирался, как только мог.