Федор ничего не понял, но лампочки менял. Нравилось. Обретя Друга, мастеровой ощутил тягу к знаниям. Освещение в доме было смешанным. Под потолками висели лампочки, дававшие тусклый, желтый свет. «Ватт 40–60», — оценил Друг. На столах стояли лампы керосиновые. Светили хорошо, но коптили и воняли. Жильцы, впрочем, не жаловались — привыкли. Некоторые использовали свечи. Все это Федор разглядел, приходя в квартиры. Замена лампочек проходила так. Швейцар нес лестницу-стремянку, Федор следом — лампочку, выданную хозяйкой. При этом та вздыхала: лампочки стоили дорого — потому как импортные, а служили недолго. В России лампочек не производили. В квартире швейцар ставил лестницу, Федор забирался наверх, где и производил процесс. Если жильцы были дома, они приходили смотреть. Наблюдали, широко открыв глаза. Друг при этом смеялся.

— Что тут хитрого? — веселился. — Обычный винтовой цоколь: одну выкрутил, другую завернул. Проще некуда.

Закрутив лампочку, Федор протирал колбу чистой тряпицей. «Так прослужит дольше», — говорил Друг. Пару раз ему пытались дать на чай. Федор отказывался и просил отблагодарить швейцара: он ведь лестницу тащил. Раз следить за заменой явилось целое семейство: чиновник в вицмундире, его дородная супруга и две дочки — пухленькие и смешливые. По завершению работы чиновник дал гривенник швейцару, другой протянул монтеру.

— Извините, ваше благородие, — отказался Федор. — Но я это делаю не за деньги.

— А чего ради? — удивился глава семейства.

— Хозяйке помогаю. Она женщина вдовая, одинокая, как откажешь? Да и жалованье у меня приличное.

— И какое же? — поинтересовался чиновник.

— Как у армейского капитана.

— Слышала, дорогая? — обратился чиновник к жене. — Вот за кого дочек нужно выдавать! А то ищем…

Супруга в ответ фыркнула, чиновник захохотал, дочки посмотрели на Федора с интересом.

С отладкой производства Федор провозился до конца лета. Завершив, вздохнул с облегчением — надоело. Пора конструированием заняться. Он как раз набрасывал на листке эскиз, когда прибежал посыльный и передал приказ зайти к Рогову. Федор отложил рисунок и отправился. В кабинете, помимо начальника мастерской, оказался и Куликов. Во взглядах офицеров, устремленных на него, Федор разглядел какое-то странное веселье.

— Садись, Федор Иванович! — предложил Куликов. — Разговор есть.

Кошкин подчинился.

— Для начала добрая весть, — начал Рогов. — Начальник завода утвердил тебе жалованье. Сто двадцать рублей.

— Благодарю, ваше благородие! — сказал Федор.

— Это не все, — подхватил Куликов. — Подписан приказ о награде отличившимся. Тебе — триста рублей.

Федор не успел ответить, как офицер продолжил:

— Нам с Михаилом по тысяче, а еще представление на досрочное производство в чин. Всем этим мы обязаны тебе. Прими искреннюю благодарность. Приглашаем отметить награду в воскресенье, в ресторане.

— А так можно? — спросил Федор.

— Почему нет? — удивился Куликов.

— Вы дворяне, я мастеровой.

— Что я говорил? — повернулся Куликов к Рогову. — Скромен, как истинный талант. Можно, Федор. А насчет дворянства… Я сын мастерового. Окончил реальное училище, поступил в Михайловское артиллерийское, где познакомился с Мишей. Он тоже не потомственный дворянин, из офицерских детей. Вместе получили назначение на Тульский завод.