– Ну и еще ему кажется важным заручиться нашим расположением, чтобы после похода и дальше приезжать на китобой и спать с северными островитянками, – посмеялся Сагромах. – Тебе не кажется, что они с Даном где то сильно похожи?
– Кажется? – изумилась Бансабира. – Да только титул Кхассава не дает мне в обращении к нему раз за разом говорить: «Кхассав Беспримерный Юбочник».
– Что ни говори, а пока единственным его утвержденным прозвищем было Хас Терпеливый.
– Единственным и абсолютно абсурдным, – вынесла авторитетное заключение Бансабира с совершенно непрошибаемым спокойствием в лице.
Сагромах не удержался и от души рассмеялся. Втянул полные легкие воздуха – не свежего и морозного, а того, особенного, который исходил ароматом от женской кожи. Обхватывая Бансабиру со спины, поймал полы лазурного плаща с узором из серебристых нитей, отчего ткань казалась переливающейся, как волшебный ручей. Плотнее запахнул их вокруг женской фигуры – вернувшей за несколько лет после родов давно привычную воинскую подтянутость и жилистость очертаний.
Хороший вышел плащ: и этот, и другой – такой же, только легкий, летний. Едва ли кто нибудь когда нибудь просил женщину стать его женой, делая предложение плащами и кораблем.
– Я говорил тебе сегодня, как люблю тебя? – спросил Сагромах на всякий случай, перебирая в памяти трогательные воспоминания.
– Даже если говорил, я хочу послушать еще.
– Тогда, – Сагромах вдруг напружинился, отстранился на дюйм, поймал Бану за плечи и легким жестом развернул к себе лицом, – раз я уже говорил сегодня, то теперь – только после тебя.
А далее Бансабира оглядела мужа: черная густая копна щедро серебрилась отдельными прядями, а вокруг глаз от улыбки собиралось больше морщин, чем когда либо раньше. Но это по прежнему были глаза, в которых она отогревалась шестнадцатилетней девчонкой: живые, яркие, с доброй насмешкой для всего мира и с неподдельной заботой для неё одной. Бансабира улыбнулась в ответ – широко и открыто. Ну разве можно ему отказать?
Конец
|