— Давай баш на баш, Плащ, — говоря шепотом из-за того, что кадык цеплялся за левзие ножа, оборотень все так же сверкал желтыми глазами и стальными клыками. — Ты мне поможешь с сухостью в паху, а я на все твои вопросы отвечу.

Ардан не обращал внимания на то, что происходило в дверях дома. Взломав несложный, но добросовестно установленный щит, он провел ладонью по крышке подпола. В печать входила не только стандартная защитная схема, но еще и иллюзия. Правда в подметке не годящаяся творениям Сидхе Пылающего Рассвета. Но тот лишь маскировал свое искусство Эан’Хане под Звездную Магию, здесь же…

Здесь Гостомору приходилось пользоваться дешевыми трюками, чтобы спрятать рвущийся из подпола запах. Запах амиака, заскорузлого пота, ни разу не стиранной одежды и… хвои. А еще быстрой реки, бегущей среди горных плато и лесов. И того, как пах мох после утренней росы. Запахи цветочных лугов, отряхивающихся от снежного забвения суровой, горной зимы.

Арди знал эти запахи.

Это были его запахи. Он привык к ним с детства. Все его воспоминания, как о родительском доме на излучине горной реки, так и среди лесных разливов и снежных пиков, имели с ними тесную, неразрывную связь.

Отодвинув щеколду, Арди спрыгнул вниз. На миг ему показалось, что из-за игры света и теней ему лишь мерещиться. Потому как открывшееся его взгляду просто не могло существовать в реальности. Не могло являться правдой и отражать бескомпромиссную реальность.

В тесном погребке, где не вытянется во весь рост даже Тесс, на привязанной к опорам, пожелтевшей от времени и грязи, порванной простыни сидела старушка. Слева от неё стояло ведро, заменявшее ей отхожее место, а справа корзина, из которой пахло… тухлой голубятиной.

Арди частично ошибся.

Голубь в камине вовсе не являлся частью иллюзии. Скорее даже наоборот.

Сама старушка, чьи седые, серебристые волосы растрепало ворвавшимся в подпол ветром, была одета в сущие лохмотья. Рубашку, у которой она сама же оторвала рукава, чтобы соорудить себе тряпки и платки. И синюю юбку, которую завязывала на манер штанов.

Но все это не имело значения.

Арди не мог отвести взгляда от её медной кожи, покрытой многочисленными татуировками. Узорами, столь знакомыми юноши, что от одного лишь их вида у него защемило в груди. Все её тело покрывали истории, которые он помнил с детства. Видел их каждый раз, когда навещал Атта’нха на Горе Памяти.

По коже старушке парили горные ласточки, наперегонки мчащиеся сквозь облака от хищных соколов. Тут орлы ждали своего часа, чтобы скинуть горного козла со скального уступа. Здесь реки вились нитями паутинами вокруг холмов и лесных опушек, а травам, деревьям, животным и лугам не было счета.

Кожа старушки представляла собой живую, наскальную живопись Матабар. Ту, которую Арди даже не думал, что увидит когда-нибудь еще хотя бы раз.

Почему тогда запертая в подполе где-то на отшибе Метрополии престарелая, изможденная женщина носила на себе истории народа его отца? Потому что так выглядели Старшие Матери Матабар. Те, кто хранили мудрость старых историй и передавали их своим дочерям, чтобы те могли передать своим и так из поколения в поколения, сохраняя традиции, нравы и обычаи.

У Арди пересохло в горле.

Он потянулся к ней дрожащими пальцами, но схватил лишь воздух. Так и не сумел дотронуться, заметив, как её руки, от запястий до плеч, усеяли маленькие точки. Такие оставляли медицинские иголки.

— Что там, господин маг? — прозвучал обеспокоенный голос Милара. Видимо Плащи не хотели отходить от Гостомора.

Старушка, услышав голос, очнулась от своего сна, вызванного постоянными голодом, жаждой и кровопотерей.

Спящие Духи, она выглядела даже немощнее его прадеда на закате дней последнего. Её нос покраснел, щеки больше походили на древесную кору — столь же сморщенные и запутавшиеся среди хитросплетений глубоких морщин.