— Берлин, — сказал твердо Абдул, не обращаясь ни к кому в отдельности. Он разглядывал певичку. Она могла бы поднять Гитлера из могилы. Голубоглазая, светловолосая арийка, она изобразила такой изгиб тела, исполняя зажигательную песенку, что ей позавидовала бы сама Дитрих. Ее платье было светящимся, серым и облегало ее тело, словно презерватив. Она извивалась, словно червяк на крючке, и испускала флюиды андрогинной чувственности, которые должны были апеллировать ко всем оттенкам сексуальных склонностей. И это было весьма кстати. В «Семперсе» были представлены почти все эти оттенки.

— Ты сводишь меня с ума, — пела она, нацеливая неправдоподобный сентимент на пианиста с хвостом, который улыбался ей сквозь клубы дыма от сигареты в духе Бельмондо. На «Стейнвее», чьи клавиши пианист щекотал, стоял бокал с шампанским.

— Тут вокруг полно киношников, — сказала Лайза.

Луи Канале, владелец, возник перед столиком. Взаправду.

— Все в порядке? Ол райт? Я весьма сожалею, сегодня у нас немного переполнен зал.

— Ваши люди обслуживают нас превосходно, — сказал Абдул, наливая щедрую порцию бренди в тонкий сетчатый шар.

Лайза сладко улыбнулась и ничего не ответила. Слова казались излишними.

Дух Саут-Бич уплывал прочь, однако его глаза устремлялись на них при слабом свете ламп. В зале слов не требовалось. Там сидела Лайза Родригес. В другом углу, кажется, находилась Линда Эвангелиста. А до этого заходил Жан-Поль Голтье, по крайней мере, кто-то утверждал это.

Свое обаяние певичка изливала на зал. Она оживленно артикулировала, заворачивая клубничные губки вокруг фраз; и держала микрофон так, как будто собиралась заниматься с ним любовью. Она выхватила в толпе чьи-то глаза и впилась в их владельца, пока тот не поник безвольно. Тогда она засмеялась замечательному дискомфорту, что натворила, и набросилась на следующую жертву. Порой она направлялась прямо в зал, покачивая бедрами, и ее пальцы хватали воротнички рубашек, проводили по волосам избранных ею самцов, ласкали плечи осторожно выбранных женщин.

— Я не балдею от шампанского, — на выходе произнесла певица. Она подняла бокал с пианино и поднесла к губам, слегка выпятив вперед нижнюю в знак отвращения, красиво морщась для вящей убедительности. Абдул сдвинулся на край софы. Мона откинулась назад с улыбкой на губах. Лайза взглянула на Роба. Роб тоже уставился на певицу. Официант налил вина — розовое «Лоран перье», от которого все, кроме певицы, балдели в полной мере.

Блондинка с голосом, телом и личностью, связывавшей их воедино, выбрала себе группу. Она работала в манере экспрессионистов. Влиятельные, приличные люди были ее излюбленной мишенью. Опасность зажигала ее. Напряженность была той целью, к которой она стремилась.

— Простой алкоголь меня вовсе не зажигает…

Она двинулась к ним, в их пространство. Она стояла возле столика перед их софой, ее ноги возле их ног. Острая лодыжка коснулась ноги Моны. Никто не пошевелился. Певица пела, глядя в глаза Моны. Мона не отступила… Глаза Абдула ярко горели в ночном лесу. Лайза глядела настороженно. Она всегда была на шаг впереди. На два шага. Роб улыбался. Певица глядела на Лайзу, оценивая ее. Она заметила ее беспокойство и захохотала в песне, потому что ей было наплевать. Зал принадлежал ей. Она чувствовала, как коллективное сердце бьется на ее ладони. Никто не смел прикасаться к ней, потому что она держала микрофон. Это и хлыст, и дубинка, и оружие, которое давало ей тотальный контроль, и это ей нравилось.