Абдул издал снисходительный смешок, закончив свои комментарии.

— Я догадываюсь, что в той стране, откуда ты приехал, главное, это помнить, что нельзя есть глаза овцы той рукой, которой ты пользуешься, чтобы вытирать зад, — сказала Лайза.

— Ах, — сказал Абдул загадочно. Звук, который он издал, походил на то, что кто-то проткнул его спицей.

Лайза повернулась к Робу. Можно ли еще спасти тот момент?

Однако из туалета вернулась Мона, тарахтя словно пулемет.

— Вы не поверите, что этот мерзавец сказал мне сейчас там. Он сказал, что если бы он положил на меня несколько баксов, то могла бы я показать ему красивую жизнь? Дерьмо, этот дурак, он привел меня в бешенство. — Она плюхнулась на стул и повернулась с бранью к Абдулу.

— Если бы ты был таким джентльменом, каким хочешь казаться, ты бы врезал этому сукину сыну в рожу и стер его с лица земли. Ты понимаешь, что я говорю? Ты слышишь меня? Дерьмо, что за вонючее место? Эти идиоты выползли из болота. Этот козел вытащил пачку денег… какой-то засранец, торгующий наркотиками. Вон он. Вон он. — Она вскочила и показала рукой в другой конец зала. Огромный человек-гора восседал за столом с хрупкими блондинками. Он ухмылялся через зал на знаменитый столик, прекрасно себя чувствуя на своей территории.

Абдул задергался как поплавок. Его хладнокровие космонавта покидало его. Мона начинала казаться неприятной ошибкой.

— Он, вероятно, пьян. Забудь про это, Мона. Повсюду есть идиоты, — с надеждой пытался он уговорить ее.

— Мне все это кажется весьма оскорбительным, — сказала Лайза злобно.

Чувственный рот Моны стал внезапно большим, как апельсин.

— Ты, затраханная задница, — завизжала она через зал на мужика, которого встретила в джоне. — Ты, траханный кусок собачьего дерьма. Иди, трахай свою мать, ты слышишь?

Она посинела под черной кожей, пустившись на оскорбления так, словно метала дротики.

Разговоры прекратились. В «Меццанотте» воцарилась тишина. Абдул сидел бледный. Роб наклонился вперед на своем стуле. Лайза широко улыбалась.

Метрдотель застыл парализованный у своего столика, когда старался расценить серьезность ситуации. Девушка со стола Родригес кричала на дилера из «Трува», который вышвыривал в ресторане тысячу в неделю. Хуже быть не могло… Он повернул голову к дилеру. Может быть, шутка. Может, парень воспримет все, как шутку? Ох, нет, не хочет. Он подскочил на своем стуле. Его потаскушки смотрели на него.

— Занимайся этим со своей мамашей. У тебя есть мамаша, жопа? — вопила Мона.

Он встал. Кто-то уронил вилку. Шум стоял оглушительный.

— Заткнись, — шептал Абдул. — Заткнись.

— Остынь, Мона, — сказал Роб. — Парень, возможно, шутил.

Но Мона не хотела остывать. Она распалилась. Ее мозг бешено работал, а кровь стучала, она затевала что-то, что придется расхлебывать другим.

Парень медленно двинулся через зал. Он был крупным, настолько крупным, что ему приходилось протискиваться между некоторыми столиками. Его руки оттопыривались, потому что трицепсы напоминали широкие седла и не давали рукам прилегать к телу. Одет он был в легкий костюм неестественно-синего цвета, лакированные, довольно остроносые ботинки и безразмерный «ралекс». Его волосы были длинными на затылке, но очень редкими на макушке. Приближаясь, он хрустел суставами.

Тишина в «Меццанотте» достигла эпических масштабов.