— Схожу до джона, — сказала она, изобразила из последних сил ослепительную улыбку и удалилась.

— В этом месте дорога до джона равнозначна спасательным лодкам на «Титанике», — сказала Лайза. Роб совершенно не понял, что она имела в виду. Абдул ухмыльнулся.

— Не желаете ли отведать что-нибудь особенное? — спросил официант. Никто его не слушал. Блюда в «Меццанотте» были превосходными, но не в этом была его изюминка. Заказы вытягивались здесь, словно секреты в испанской инквизиции.

— Так вот какие завсегдатаи ресторанов в Майами, — сказал Абдул, оглядывая помещение, словно в поисках его сущности.

Лайза решила ему объяснить.

— Да, немножко странноватая публика. Более бешеная, изощренная, больше веселья и энергии. Испанские влияния придают всему евростиль, но вы можете иметь при себе и американские вещи, вроде мускулов и загара. Когда ты знакомишься с парнем, тебя интересует, какая у него лодка. Забудь про его автомобиль, про то, что он делает или думает. Все на поверхности, и это еще рейгановский материализм, и к едреной матери всякие там тонкие чувства и весь тот чувствительный хлам, который все остальные делают вид, что уважают. Это место находится на краю Третьего мира. Единственная вещь, которая волнует игроков, это успеть набить как можно туже карманы и не угодить при этом за решетку.

— Ха, — сказал Абдул. — Тогда я здесь не пропаду. У меня вполне длинная лодка и масса материальных вещей, хотя, возможно, мои чувства немножко чересчур утонченные.

— Я бы не стала держать пари насчет этого, — усомнилась Лайза.

Роб потягивал свою кока-колу. Его мозг был все еще немного затуманен шампанским из «Ньюс-кафе», и это усиливало ощущение нереальности. Он никак не мог сообразить, выиграл ли он в лотерею или потерял обе ноги до колена. Невозможно было сказать, хорошими или плохими были вещи, которые с ним происходили. Он знал только то, что зря отвязал свою швартовку в ночной темноте и что теперь плывет по течению. Его сознание, обычно необыкновенно аккуратный компас, растеклось в пространстве, и четкие различия между правильным и неправильным, казалось, безвозвратно расплылись. Он не знал точно, в какой момент все переменилось. Просто знал, что это произошло. Было ли это в тот день, когда он ответил на объявление Мери Уитни о поиске тренера по теннису? Или в тот момент, когда Криста вошла в контору по подводному плаванью? Или это было в вечер приема, когда Лайза и он занимались так безрассудно любовью в теннисном павильоне? Может быть, все это вместе тащило его вниз, в яму большого успеха, либо подталкивало кверху, к вершине возможной знаменитости. Он изо всех сил старался сохранить Бога на первом плане своего сознания, однако Бог все больше и больше выцветал среди миазмов неожиданных возможностей, богатства, о котором прежде и думать не смел Роб, и стремительной чувственности. Криста была безопасной, хорошей, милой… но была ли? А вдруг она была хуже всех, используя его в своих собственных целях, прикидываясь другом. Нет! Криста была чистой. Она была бесподобной в своей красоте и уверенности в своих силах. Он мог ей доверять. Более того. Он мог любить ее. Эта мысль колола его мозг, выпуская поток накопившихся эмоций. Он мог видеть ее лицо, спокойное, ясное, улыбающееся ему, не насмешливое. Он мог видеть ее длинное, загорелое тело, туго обернутое в гимнастический костюм, мышцы перекатывались под коричневой кожей, ее мягкие, светлые волосы.