Однако рука на его бедре принадлежала не Кристе, а Лайзе. Криста была мечтой, иллюзией, запретной и недостижимой, а Лайза Родригес была плотью и кровью, здесь, сейчас. Она была пугающе, восхитительно реальной, путешествие в «эго» и икона, тело и лицо, которые не имели права быть такими совершенными, раз скрывали такую капризную душу. Лайза вожделела к нему. Каждое ее движение было приглашением к секретничанью любовников. Она душила его соком своей сексуальной привлекательности, и все могли это видеть. Все знали, что он был ее целью, неизвестный мальчик из ниоткуда, которого хотела супермодель, которым суперзвезда так плотно завладела. Это было удивительно еще и по другой причине. Он поддался на лесть. Было ли это странным? Ребята из колледжа не поверят ему. Ребята из церкви не захотят этому верить. Этого было слишком много, чтобы устоять. Он был хламом на снегу. Господь дал ему похоть и поместил его в тот возраст, когда похоть напоминает боль, гложущую и корежащую тело. Затем Господь показал ему Лайзу и заставил ее возжелать его, и дал ей все ухватки Змея из Эдема, пока, наконец, яблоко с древа не уронило свои соки прямо на него и не свело его с ума своим сладким ароматом. Уже он упал далеко от благодати, и сейчас ему грозила возможность упасть снова.

— Нравится тебе здесь? — шепнула Лайза и потерлась своей ногой об его ногу и послала свои пальцы пробежаться по его бедру. Он кивнул, хотя не знал, правда ли это, но потерялся в огромности процесса, каким бы он ни был. Ее груди вздымались и опадали на его глазах. Они скользили к вырезу ее платья, коричневые и крепкие, не скованные бюстгалтером, полные и безупречные. Он мог видеть начало соска, которое, и он знал это, она показывала ему нарочно. Он вспомнил, как он выглядел в лучах лунного света. Он торчал под его языком. Он наполнял его рот и мозг. Скользкий от его слюны, он блестел под ним, когда он входил в нее, и теперь он обещал сделать это снова. Он мог слышать, как он зовет его. О, Господи, она прекрасна. Он сглотнул. Он чувствовал, как пот выступил у него под мышками. Он почувстовал, что начинает твердеть. Он приподнял зад со стула, не зная, куда девать глаза. Сидящий напротив Абдул улыбался ему. Он услышал, как смеется Лайза, потому что она знала, что может сделать и что сделала. Ее рука легла крепче на его бедро. Ее нога теперь прилипла к нему.

— Вы уже все съели? — спросил официант. — Или вы все еще едите?

— Катись отсюда, — рявкнула Лайза. Но момент был испорчен. Он разбился вдребезги, как кристалл, под грузом банальности.

— Идиот, морон, — огрызнулась Лайза, когда официант в смущении отступил.

— И впрямь он оксюморон, — сказал Абдул.

— А?

— Оксюморон. Противоречие в терминах. Нет более мучительного парадокса, чем американский официант. Ваша страна ужасно боится даже намека на раболепность, и в результате плохой сервис вырастает до изощренности. Официанты эквивалентны служащим бензоколонок. Они существуют лишь для того, чтобы содействовать процессу заправки людей горючим, который рассматривается не как удовольствие, а как пожирающая время необходимость. Очки присваиваются, если это делают быстро, безопасно и с минимальными хлопотами. Ты «работаешь» над своей едой, и тебя нужно поздравить, если ты «закончил» свою работу, и затем ты бросаешься на углеводы, и это единственная вещь, в которой американцы заинтересованы так или иначе. Если ты расслабишься на секунду, чтобы поговорить или дать возможность поработать пищеварительным органам, то твою тарелку выхватывают у тебя из-под носа, словно речь идет о спасении твоего здоровья.