— Ты собираешься сделать одиночное погружение?

Райен ван дер Камп согнулся возле штурвала «Тиары» и перевел двигатель на холостой ход. Он спокойно говорил сквозь потрескавшиеся узкие губы, задавая вопрос своему боссу и другу. Однако ответ он уже знал. Существовал ряд признаков, которые Питер Стайн не смог заблокировать. К примеру, о многом говорил язык его тела. Худое и жилистое, оно было перекручено, словно он прошел сквозь пытки инквизиции. Могучая грудная клетка, руки с деловой мускулатурой решительно подбоченились, а ноги, длинные и сильные, неудобно стояли близко друг к другу на качающейся площадке. Плечи сгорбились, а голова ушла в пещеру, которую они образовали. Вся поза говорила о желании защититься от окружающего мира. Однако Райен знал, что это желание вызвано не страхом. Для друга, знавшего его, позиция Питера Стайна ясно говорила о том, что одиночество было результатом свободного выбора. Внешний мир был испробован и сочтен назойливым и, как результат этого, когда он нуждался во вдохновении, то заглядывал скорее внутрь себя, чем смотрел на окружающих. Его глаза несли неизменную мысль-послание. Глубоко посаженные под нахмуренными бровями, они были карими, большими и умными, служа окошком в блестящий мозг, который рано или поздно найдет решение тех проблем, что так назойливо донимали ею. Копна волос, черных, густых и взлохмаченных, увенчивала тревожное лицо, мужественная красота которого казалась оскорбительной для гениального мозга, помещавшегося в черепной коробке.

— Предполагаю, — сказал Питер, обходясь как можно меньшим количеством слов.

Райен улыбнулся. Он понимал Питера так, как никто. Они чувствовали друг друга, поскольку ни один из них не был чужд мукам. В свое время Райен был во Вьетнаме. Его медали свидетельствовали о том, что он хорошо научился убивать, однако шрамы в душе рассказывали историю его собственного эмоционального самоубийства. Раны Питера были самострелом, бесконечным самоубийством, каковым была и жизнь, посвященная искусству, неустанная борьба за совершенство, которому мир отдавал должное, но которое, по его мнению, всегда было за гранью его понимания. И сейчас он хотел нырнуть один, как это обычно и делал. Разумеется, нельзя было назвать это разумным. Профессиональные аквалангисты всегда ужасались его враждебности к общепринятому обычаю идти на погружение вместе с «приятелем». Однако Питера это не волновало. Он не играл в «приятелей». Разлученный с дочерью, которую обожал, но видел редко, он был законченным отшельником, погруженным в рип-ван-винклевский мир изоляции творца. Если бы он относился к тому сорту мужчин, которые могут иметь друзей, ему не понадобилось бы искать убежище на океанском дне. А опасность его не беспокоила. Это было уделом простых смертных с их работой от девяти до пяти, закладными бумагами и глупыми праздниками, которых они с нетерпением дожидались.