Лицо Житко вытянулось.

– Что ты сказал, Хворост?

– Я сказал, это вы нам торчите.

Назревала драка. Но видно, не всем с той стороны хотелось влезать в конфликт из-за ерунды, Плешь взял Житко за локоть и что-то зашептал на ухо.

Житко слушал и вращал глазами.

– Э-э, – осклабился он, – ошибочка вышла! Что, испугались, гундосы?! – видно, ему не слишком хотелось сдавать назад.

– Завтра футбол, косарик-то вы и проиграете. Если не зассыте поставить.

– Ставлю две, что выиграем, – сказал Скоков.

– И я накину еще три. Итого пять, что мы вас отымеем в двух партиях по сорок пять минут как… – Тут, видно, Хворост сообразил, что не стоит продолжать, иначе они не то что не одержат победу, скорее всего, даже не дойдут живыми и здоровыми до школьного стадиона.

– Откуда такие деньги, сосунки? – осклабился Житко. – Хотя какая разница. Главное, что вы принесете их мне на блюдечке с кровавыми соплями! – он снова заржал, радуясь шутке и предвкушая футбольный поединок, в исходе которого он, похоже, не сомневался.

– Эй, Хворост! – Скоков слегка ткнул товарища, который увлекся перепалкой с дружками Житко. – Давай докуривай, через пару минут звонок!

– Ага, – бросил тот, не оборачиваясь. – А ты, Кислый, – он тыкнул пальцем в сторону низкорослого крепыша, обычно стоящего в команде противоборствующего класса на воротах, – вообще хреновый вратарь, батя сказал – ты отстой.

Все знали, чем занимается отец Андрея, хотя это не сильно прибавляло авторитета как самому Хворосту, так и его словам.

– Че ты все за батю прячешься, – процедил Кислый, которого подобный выпад явно задел. Как-никак, если про тебя что-то говорит человек, куда лучше разбирающийся в футболе, чем твои одноклассники, хоть и играющий в первой лиге, это не может пройти мимо ушей остальных, самолюбие – штука очень нежная. И злопамятная. – Готовь бабло лучше, мудила.

– Ты на кого хавальник разинул, – ринулся вперед Хворост, явно перебрав с куревом. – Да я…

Скоков успел поймать его за куртку, послышался треск материи, но плотный джинс удержал забияку, не дав разгореться драке.

– Хватит, хватит, Хворост, нам еще играть!

Тот взмахнул руками, словно крыльями, и смачно плюнул на землю аккурат между буквами «С» и «Т» в слове «СТАРТ», написанном белой краской на асфальте, – вокруг школы проходила беговая дорожка, размеченная кривым почерком учителя физкультуры Валерия Павловича.

– Сука, – процедил Хворост. – Они у нас еще попляшут.

Но, похоже, Житко и не собирался драться – он стоял в прекрасном настроении, выдыхая дым прямо в лица дружков.

– Давай, давай, – бросил он вслед удаляющимся друзьям, – папашку не забудь взять, чтобы за мячом бегал.

– Ты не помнишь, каким у нас алгебра? – спросил Скоков раскрасневшегося товарища.

Тот повернулся к нему лицом. Глаза покраснели, зрачки сузились, на лице играла безразличная улыбка.

– Я доктор, что ли? Спроси у Савельевой, она к тебе неровно дышит, а не я.

Саша Савельева училась в параллельном, 11 «А» классе и, по мнению Скокова, всячески его избегала, выражая свои чувства полупрезрительными взглядами и фразами, сказанными вроде бы не ему лично, но отражающими ее отношение к тому образу жизни, что он вел: «Как можно положиться на человека, которому наплевать на самого себя».