— Это судьба… — прошептала она и не смогла, продолжать — рыдания душили ее.

Вальдемар поцеловал ей руку, и девушка медленно вышла из кабинета.

Она бежала по коридорам, через залы, эхо ее рыданий жалобно отдавалось в пустых покоях.

Оказавшись в зале портретов, Люция включила свет.

Остановилась перед портретом Стефании, взглянула ненавидяще, прошептала зло:

— Это все из-за тебя!

И долго смотрела на портрет умершей Сначала глаза её источали яд, пламя, страх, потом взгляд Люции смягчился и осталась лишь необоримая печаль. Она прошептала:

— Да, он твой… навсегда твой…

И понурила голову.

Ненависть ее прошла, побежденная взглядом Стефы, Люция вздрогнула, заслышав приближающиеся знакомые шаги.

Скрыться было некуда.

Гордо выпрямившись, она подошла к двери и открыла ее.

На пороге стоял Вальдемар.

Их взгляды вновь скрестились. Пристыженная Люция опустила веки. Они молча разминулись, Вальдемар вошел в зал, Люция кинулась в коридор.

Добежав до лестницы, она вдруг остановилась на цыпочках вернулась назад и, приподняв опущенную Вальдемаром бархатную портьеру заглянула в зал: Вальдемар смотрел на Стефу так. словно клялся ей к верности навек.

Люция, сдерживая рыдания бесшумно вернулась в коридор и пошла прочь.

ХLV

Свадьба Люции и Брохвича должна была состояться и Париже, в середине января? княгиня Подгорецкая была единственной опекуншей Люции. Они вместе жили в Париже — после решающего объяснения с Вальдемаром Люция сразу же уехала за границу и не хотела возвращаться на родину.

Приближалась решающая минута, Люция словно бы пребывала в летаргии. Отчаяние и страх перед будущим разрывали ее душу. Порой она стряхивала оцепенение, тогда в ней пробуждалась неприязнь к Брохвичу и отвращение к себе. Ежи она считала виновным за то, что он упорно хочет видеть ее своей женой, себя — что приняла, его предложение, а Вальдемар в ее глазах становился демоном, повергавшим ее в бездонную пропасть.

И она, и Ежи слепо бредут по краю этой пропасти, над бездной горя и печали, бредут, изгнав из душ все укоры совести. Чему быть, того не миновать. Лишь бы все кончилось скорее. И нет силы, способной спасти, излечить их обоих…

В такие минуты Люция снимала с пальца кольцо писала Ежи длинные письма, прося освободить ее от данного слова, — но ни одного из этих писем так и не отправила, разрывая их в мелкие клочья.

Страх все сильнее овладевал ею, вливал по капле яд, увлекал в пропасть.

Порой в ней вспыхивал отчаянный протест, крик боли рвался из глубины сердца. Из ее памяти пропадал Брохвич, словно унесенный ветром осенний лист, даже Вальдемар отодвигался куда-то во тьму, ничего не оставалось, кроме тупого безразличия.

Порой вспыхивала мысль о самоубийстве — но тут же пропадала, так как являлась скорее плодом буйной фантазии и некоего любования собственной драмой, чем реальным намерением. Люция не считала, что смерть — это выход. Она, несмотря ни на что, жаждала жить.

Пани Идалия Эльзоновская, официально обручившаяся с графом Барским, приехала в Париж и явилась к дочке, но встретила такой прием, что сразу приняла твердое решение не приезжать на свадьбу Люции.

Впрочем, Люция и сама не желала ее присутствия. Из близких и друзей на свадьбу были приглашены лишь княгиня Подгорецкая и граф Трестка с супругой.

Люция с радостью пригласила бы и пана Мачея, но он прихварывал и не смог отправиться в дорогу.

Люция не желала ни во что вмешиваться, и всеми приготовлениями к свадьбе занимались княгиня и Рита.

До дня бракосочетания оставалось всего несколько дней.

У Люции был такой вид, словно ее собирались живьем замуровать в стену. Ее тревога и страх достигли апогея.