|
Она пылала внутренним жаром, думая о предстоящей свадьбе так, как чахоточная о смерти, стоящей у постели Увидев ее, Брохвич испугался и впервые с момента обручения задал себе вопрос:
— Что я делаю?! Перед ним встал призрак грядущей беды, неминуемой, безжалостной. Ежи мучился, совесть его бунтовала против собственных намерений, но у него не было сил отказаться от Люции. Он удалился, чувствуя, что сердце его обливается кровью. Люция сидела в своем будуаре, застывшим взглядом глядя в высокое окно, за которым шумела жизнью и весельем парижская улица. Внезапно она встрепенулась, удивленно глядя на дверь, встала. В дверях стоял Богдан Михоровский, серьезный, спокойный, совсем не такой, как всегда. Он чуть заметно улыбался, уверенный в себе, в его глазах светилась решимость. От него веяло удалью и силой. Люция молча смотрела на него. Он подошел и поцеловал ей руку, тогда лишь девушка спросила удивленно: — Богдан? Откуда ты? — Приехал спасти тебя, кузина… — Спасти? Меня? — Вот именно. Люция смотрела на него, ничего не понимая. И вдруг рассмеялась сухо, враждебно: — Спасти? Меня? Поздно! Свадьба через несколько дней!. — Да, я получил приглашение… и, к счастью, успел вовремя, чтобы расстроить этот брак. До последней минуты я не верил, что ты решишься на такую… низость. — Богдан! — Да, низость! Но я не допущу вашей свадьбы, потому что она была бы преступлением! Люция вырвала у него руку, нахмурилась: — По какому праву ты говоришь такое? — Мое право — это моя уверенность, что я поступаю хорошо и правильно, останавливая тебя на пути к гибели. Мое право — это желание тебе счастья. Я не позволю тебе погибнуть! — А есЛи я хочу как раз погибнуть? — Лжешь! — Я хочу этой свадьбы и приду к своей цели! — Это не цель, это упрямство, каприз… месть… — Богдан, как ты смеешь?! Михоровский бережно взял ее руки в свои, заглянул в глаза. Она опустилась в кресло. Богдан сел рядом. Они молчали. Люция вдруг почувствовала растущую тревогу, желание убежать. Она боялась смотреть на Богдана — ее веселый кузен вдруг стал совершенно другим человеком, и Люция не могла понять, что он замышляет. Рядом с ней сидел другой человек, новый, загадочный, будивший любопытство… и страх. Слишком резко попытался Богдан вырвать ее из летаргического сна, из покорной апатии, и Люция готова была возненавидеть его за это. Она шла прямо к пропасти и не хотела открывать? глаз — зачем же он пытается поднять ей веки?! Из жалости? Из непонятного злорадства? И вдруг, словно сверкающий метеор, в душу Люции ворвалась надежда: — А вдруг он… вдруг он прибыл по поручению майората… Люция не посмела вслух спросить об этом. Надежда всецело овладела ею, а Богдан отодвинулся куда-то в вдаль, стал мелким посредником… а Вальдемар… а Вальдемар — трусом, спрятавшимся за спину кузена… Надежды угасли. Люция почувствовала отвращение и к Богдану, и к Вальдемару, одновременно ощутив<sup>:</sup>, сочувствие и жалость к Брохвичу, жертве заговора Михоровских. И Люция решила забросать Богдана язвительными насмешками, явно показать ему свое отвращение. Однако Богдан опередил ее, произнеся мягко, но решительно, словно констатируя известное всем: — Ты не любишь Брохвича… — Не люблю, — отозвалась она, как эхо. — Значит, ты совершаешь… низость. Умышленно, безжалостно, из-за раненой гордости соглашаясь на брак с тем, кого не любишь… Она молчала, вся дрожа. |
