Она молчала, вся дрожа. Богдан неумолимо продолжал:

— От отчаяния можно убить, но замуж от отчаяния выходить нельзя. Это получится не убийство, а навеки искалеченная жизнь. Более того, ты не любишь и майората.

Она вскрикнула:

— Ты с ума сошел! Замолчи!

«Что он замышляет? — подумала она. — Что все это значит?»

Неуверенность и страх отразились на ее лице. Но вскоре она овладела собой, холодно взглянула в глаза Богдана:

— Я тебя не понимаю, кто из нас сошел с ума?

— Люци, послушай меня…

— Немедленно объясни, куда ты клонишь!

— Куда клоню? Хочу объяснить тебе, что ты не любила майората и не любишь…

Люция встала:

— Довольно! Прощай. Ты сущий ребенок… и ужасно смешон.

И она быстро вышла из комнаты.

Но Богдан долго еще слышал ее смех неестественный, пылавший ненавистью к нему… и полный печали.

Но слова Богдана, запавшие в душу Люции, постепенно начали оказывать свое действие.

ХLVI

Люция провела бессонную ночь, борясь с самыми противоречивыми чувствами, испытывая страшный внутренний разлад. Слишком сильный удар она получила накануне решающего шага. Она уже свыклась было с мыслями о замужестве — но в глубине души жила надежда избежать его. И эта надежда вдруг ожила…

Люция спрашивала себя, что же теперь делать?

Как освободиться от тесных пут, казавшихся ненавистными?

Но если она вырвется на свободу, где и в чем искать спасения?

Остаться с тяжестью на душе?

Или идти к венцу, словно ничего не произошло?

Богдан… Богдан — словно ангел-хранитель, явившийся выручить ее! Протянувший ей руку помощи!

Нельзя отвергать его! Нужно поверить ему, признаться себе самой, что совершаешь низость, и отказать Ежи!

Но ведь это означает совершить очередную низость! Убить душу Ежи! Можно ли поступать так ради сохранения собственного душевного спокойствия?

Люцию мучили сомнения. Не будет ли ее отказ Брохвичу тем, что навсегда отяготит ее душу, — сознанием нового преступления?

Есть ли благородство в том, чтобы лишить любящее сердце Брохвича столь желанного им счастья?

В чем, наконец, больше благородства — в правде, открыто высказанной в глаза, или в сочувствии к чужой любви и надежде?

Люция ощущала страх перед Богданом, но не избегала его. А он был настойчив, и они беседовали часами. Богдан убеждал, Люция упорно защищалась.

Ее странное состояние, напоминавшее то ли горячку, то ли бред наяву, беспокоили княгиню, и еще более — Брохвича. Граф смутно начинал подозревать, что появление Богдана станет крахом всех надежд.

Дня через два Люция уже сама искала разговоров с Богданом. Его откровенность и безапелляционные суждения пугали Люцию, поражали, сердили, но и убеждали. Она не признавалась в том себе сама, но долгие уговоры Богдана совершили переворот в ее душе. Она поняла, что не сможет отдать руку Брохвичу. Ей показалось, что враг, долго и неустанно преследовавший ее, вдруг потерял след, она укрылась за могучей стеной Сомнения, готовая к решительным действиям, стряхнувшая прежнюю апатию и оцепенение. Она дрожала то от страха, то от радости пробуждения. Майорат уже отодвинулся куда-то вдаль, словно мираж в пустыне. Брохвич, хотя Люция видела его каждый день, тоже стал своего рода смутным видением, утонул в хаосе новых открытий, и откровений, гипнотически действовавших на Люцию.

Только Богдан был живым, реальным. Он тиранически воздействовал на Люцию, часто раздражал своей аргументацией, сокрушал волю девушки — но и убеждал…

Люция, испуганная близившимся днем бракосочетания, хваталась за слова и аргументы Богдана, словно за якорь спасения и надежды.