– Нет. Когда у них появится немного, они начнут сражаться за большее. Даже если бы это было и так, то ты скорее останешься без армии с вассалами, которые не хотят сражаться, чьи сердца и умы остались дома. Насколько ты знаешь, они обязаны участвовать в войне только сорок дней. Как только их время закончится, они оставят тебя.

– Разве я не защищаю их земли от тех, кто покушается на них, даже из других государств? Рэннальф хрипло рассмеялся.

– Ты никогда не убедишь их в этом. Никого, даже меня не заставишь поверить в то, что Генрих собирается вытеснить нас с нашей земли.

– Предатель! Ты собираешься объявить это моему отцу?

– Почему бы и нет? – сказал Стефан с горечью. – Никто не беспокоится обо мне. Ты разрушил здоровье матери, ты уничтожил его, усиливая раскол среди тех, кого она старалась сплотить. Ты пойдешь во Францию и умрешь там. А я умру с горя. Почему Соук не должен рассчитывать на Генриха?

Это было так похоже на правду, что Рэннальф побледнел. Ссора разгоралась, но он не мог говорить, во рту у него пересохло и губы не раскрывались. Было бы честнее открыто перейти на сторону противника, отказаться от присяги и стать мятежником. И навсегда навлечь позор на свою семью! Нет, лучше отдать душу дьяволу! И в любом случае, это выбор не для него. Будет ли он помогать или препятствовать, Юстас все равно склонит отца на свою сторону и пойдет войной на Францию.

Глава 10

Король восседал на троне. Его глаза налились кровью, лицо опухло от слез. Он был в бешенстве. Три недели прошло, как похоронили Мод, и двор переехал из Феверхэма в Лондон. Однако те, кого он ожидал, не приехали ни в Феверхэм, ни в Лондон. Три бесконечные недели ожидания переполнили чашу его терпения. Редко добродушный Стефан впадал в такую ярость. Когда это случалось, он был непредсказуем. Бароны, находящиеся в зале, наблюдали за ним с осторожностью и волнением. Что касается тех, кто знал, чем вызван его гнев, то их волнение усиливалось от недоумения, что же он собирается делать. Им не пришлось долго недоумевать. Предупрежденные резким жестом, они стояли и слушали, пока королевский глашатай зачитывал список баронов, обязанных приступить к воинской службе и предоставить определенное число воинов, необходимых королю для ведения войны.

Список был длинным. Каждый откликался на свое имя, подтверждал или отказывался от сроков. Из за сегодняшнего настроения короля почти никто не отказывался. Некоторые тихо ворчали, а многие начали перемещаться с места на место. Пока глашатай монотонно бубнил, прерываемый отрывистыми ответами, людская масса незаметно разделялась на группы, связанные узами крови, дружбы или почтения. Как будто люди находились на ратном поле и собирались вокруг своих знамен.

Наиболее заметным было не единодушие ответов, а мертвая тишина и возрастающее напряжение каждый раз, когда называли имя отсутствующего барона. Обычно эта процедура сопровождалась громкими криками и объяснениями типа: «Его жена слегла, я отвечу за него». Сейчас ответа не было, только замешательство на унылых лицах. Люди еще теснее сближались, опустив глаза.

– Вильям, граф Глостерский! – выкликивал глашатай. – Рэджинальд, граф Корнуолльский!

Ответа не было, лишь тихий вздох кого то из присутствующих.

– Рэннальф, граф Честерский!

– Изменники! – завопил Стефан, вскакивая на ноги. – Они изменники, и я не собираюсь дальше выносить их предательства! До сих пор я жил в мире с моими баронами, сейчас они узнают вкус войны. Я повешу их на виселице, а головы насажу на колья! Весь мир узнает, что нельзя презирать короля Англии!

Вздох пронесся по залу, и это не был вздох облегчения. Кровь и голод 1149 года вспомнились вновь, но при этом не было уверенности, что король победит, так как мощь восставших лордов была под стать королевской.