Лицо Юстаса задергалось. Он знал, как сильно разрывал материнское сердце, нарушая ее покой последние два года. Его чувство вины возопило, но он не мог выразить это или найти облегчение в самобичевании и признании вины, как его отец.

– Все мы исполняли наш долг, – сказал он заплетающимся языком, – но она одна никогда не ошибалась. Нам ее недостает. Ее планов, ее мудрости, которой она учила нас. Мы всем этим пренебрегали. Давайте, по меньшей мере, успокоим ее душу, уничтожим Анжуйца. Это будет нашим искуплением за долгие годы ее борьбы.

– Ты не можешь думать ни о чем, кроме убийства? Ты не можешь даже отдать дань уважения своей матери?

– Это не вопрос приличий! – воскликнул Юстас. – Я отомщу тем, кто причинял ей боль!

– Убей тогда меня! – завопил Стефан. – Я больше всех ее мучил. Я буду решать, пойдешь ли ты на Францию. Посмотрим, кто окажет тебе помощь без моего слова.

Рэннальф отошел к окну, чтобы не вмешиваться. Сердце его ныло от боли. Невероятно, но уже сейчас они готовы перегрызть друг другу глотки. Но ссора была порождена любовью, а не ненавистью. Стефан не хотел, чтобы Юстас подвергался опасности во Франции. Если Юстас желает править Англией, его отец должен дожить до его возвращения. Несмотря на все старания Стефана, Юстасу придется идти на Францию. Для страны это хорошо, а для Рэннальфа – спасение. Рэннальф знал, что Юстас смел и безрассуден. Если за ним никто не будет приглядывать, он наверняка не вернется домой из этого похода.

– Хорошо, Соук. Надеюсь, у тебя есть что сказать. Несомненно, ты тоже считаешь меня черствым сыном. Это должно совпадать с твоими тайными намерениями.

Рэннальф медленно повернулся.

– У меня нет и никогда не было тайных намерений, Юстас. Простите меня, монсеньер, но я всегда честно высказывал свое мнение. Я могу уверить вас, что не считаю вашего сына черствым или безрассудным. Сейчас опасные времена, и королева была почти единственной, кто нес добро нам всем.

– Почему на нее смотрят свысока даже после ее смерти? – вскричал Стефан.

– Нет, милорд, ее никогда не презирали и не смотрели на нее свысока даже ее враги. Все уважали Мод. Каждый, с кем я разговаривал, чувствовал, что дурно устраивать совет сразу после ее погребения.

– Не сомневаюсь, что ты говоришь это с определенной целью, – проворчал Юстас, более взбешенный поддержкой Рэннальфа, чем если бы тот возразил ему. – Я знаю эту цель. Ты собираешься посадить меня в седло с жаждущими новых завоеваний и богатства сынками моих подданных, вместо того чтобы предоставить мне ополчение из верных вассалов. Это твоя цель, так, мой дорогой друг?

Итак, кто то донес Юстасу о совещании в Слиффорде. Шпион проник в дом. Лестер, Уорвик или Нортхемптон? Это не имело значения, так как Рэннальф хотел поставить этот вопрос на совете. С поддержкой Лестера, Уорвика и Нортхемптона он надеялся, что получит согласие и главных лендлордов страны, и Стефана. Юстасу придется согласиться, или он останется ни с чем.

Преждевременное раскрытие плана расстроило Рэннальфа. Он теперь в одиночку должен доказывать свою правоту безрассудному юноше, и этот спор может настроить Стефана против него.

– Я никогда не делал секрета из этого, – начал он, – и не считаю помехой, если, как ты говоришь, алчущие и жадные до денег юноши будут участвовать в этом походе. Нормандия, являющаяся бедствием для нас, станет нашей союзницей, так как они будут с большим пылом сражаться против Анжуйца, чтобы получить то, что не могут взять здесь. Подумай, Юстас, это дешевое вознаграждение за преданность – чужая земля. Пусть у них останется то, что они завоюют. Это не твоя потеря.

– Но это потеря для моей армии.