Все захохотали, послышались крики, что для такого пророчества не нужно быть шуулгратом. Дородное тело Артим содрогалось от смеха. Она была женой Бранкиона и превосходила дородством даже его — эдакий мучной куль с руками, ногами и головой. Тибал поднял ладонь, призывая к молчанию.

— Ее четырнадцатый будет сыном!

Радостные вопли. Артим просияла. Все вокруг начали ее поздравлять.

— Четырнадцать детей — и одиннадцать мальчиков! — Булрион одобрительно улыбнулся. — Теперь она сравнялась со старой Нимим по числу детей, которых подарила семье!

Когда гомон немного стих, Тибал закричал:

— И мальчиком будет ее пятнадцатый: у Артим родится двойня!

Началось настоящее столпотворение — даже Булрион проталкивался сквозь ликующую толпу, чтобы обнять Артим, а Гвин про себя прикидывала, как Тибал мог это узнать, если правда знал. Артим как будто ждать родов месяца три. Так Тибал до тех пор останется в долине? Или вернется в нее перед тем? Предвоспоминания — вещь очень личная. Так сказала Лабранца. А теперь еще несколько беременных женщин пожелали узнать пол своего будущего ребенка, но Тибал покачал головой и отказывался предсказывать.

— Это было исключением, — заявил он, когда внимание толпы вновь сосредоточилось на нем. — А теперь слушайте, ничего не упуская, потому что мы подошли к самому трудному. Возможно, вы удивляетесь, зачем я рассказываю вам все это. Так я не могу ответить вам, зачем я это делаю. Я не знаю зачем! Шуулграт поступает так или иначе по другим причинам, чем те, по которым совершаете свои поступки вы. Он совершает их, потому что знает: ему предстоит их совершить. Если я с кем-то разговариваю, то более или менее знаю, что скажет он и что скажу я, но сказать это я должен в любом случае. Точные слова я заранее не знаю — не больше, чем вы точно помните слова разговора, после того как он кончился. Но мне требуется время, прежде чем сделать то, что, как мне известно, я сделаю.

Он повернулся к Возиону, прежде чем пастырь заговорил.

— Ты говоришь, что будущее для тебя определено? — сказал Возион. — Что каждая минута твоей жизни заранее определена Судьбами?

Тибал покачал головой:

— Нет! Я знаю будущее, участником которого буду, но оно для меня не определено. Я могу изменить его, если пожелаю. Вот, например, мой синяк. Я мог бы увернуться от этого удара.

Он помолчал, давая им время обдумать его слова. На Гвин он не смотрел.

— Ты, Занион! Кто научил тебя говорить?

— А я и не говорю почти, — ухмыльнулся Занион.

— Знаю! Вот почему твое общество будет мне так приятно! Но кто научил тебя?

— Артим, наверное. Моя мать.

— Правильно. Твоя мать научила тебя родному языку. А каким образом могу говорить я? — Тибал обвел взглядом молчащих людей. — Вы, взысканные, помните свое детство. Вы знаете, как говорить, как вести себя, как быть людьми; вы узнаете своих друзей и родных. Вы знаете все это, потому что у вас есть воспоминания. У меня же нет памяти. Я ничего не помню о своих родителях. Я даже не знаю их имен. Я не помню, как вы собрались здесь! Так каким же образом я могу говорить? Откуда я знаю, что означают слова? И как сочетать их между собой?

Все молчали. Даже младенцы словно почувствовали внезапный холодок в воздухе.

— Я завишу от моих предвоспоминаний. Я завишу от будущего, как вы зависите от прошлого. Шуулгратов часто спрашивают, предвидят ли они собственную смерть — но нет. Конец утрачен, как утрачено начало. Никто из вас не помнит своего рождения. Я не могу предпомнить мою смерть, потому что мои Предвоспоминания уменьшаются, уменьшаются и все для меня теряется.